Конфидент

Пришлось сесть обратно. Я объяснил, что пока сам не знаю, сколько пробуду в столице. Имелось несколько дел, с которыми рассчитывал разобраться за ближайшие дни, а после можно будет подумать и о возвращении.

— Несколько дел у него, — повторила тётушка. — Каких именно, конечно же, не скажет. А раз не скажет, стало быть, либо опасные, либо такие, о которых при порядочной женщине говорить стыдно. Зная тебя, полагаю, что и то и другое сразу.

— Ничего постыдного я не затеял. Просто дела скучные и вас совершенно не касаются.

— Когда ты оказываешься в участке, у костоправа или долговой яме, они почему-то сразу начинают меня касаться. Впрочем, можешь не рассказывать. Всё равно ведь соврёшь, а я потом узнаю правду от чужих людей и буду выглядеть дурой.

Последнее было несправедливо. Дурой Анна Ильинична не выглядела ни при каких обстоятельствах, о чём я ей и сообщил.

— Не заговаривай мне зубы. Когда собираешься уходить?

Я признался, что хотел вечером повидаться с несколькими знакомыми. Ничего опасного в этом не было, и вернуться я рассчитывал не слишком поздно.

— Вот теперь окончательно понятно, что вернёшься под утро. Ладно, ступай отдыхай. Дуняша приготовила твою комнату. Я поднялся, обошёл стол и поцеловал её в сухую щёку. Анна Ильинична застыла, после чего сердито отстранила меня клюкой.

— Иди уже. Нежности свои девкам деревенским оставь.

Когда я поднялся к себе, комната выглядела так, словно я покинул её только вчера. Узкая кровать у стены, письменный стол возле окна, платяной шкаф и полка с книгами. На столе стояла пустая чернильница, рядом лежало перо, а из томика французских стихов торчала игральная карта, которую я когда-то сунул туда вместо закладки.

Я медленно обошёл комнату и провёл пальцем по столешнице. Ни пылинки.

Прежде мне здесь было тесно. Я злился, что негде разместить вещи, приятелей приходилось принимать в гостиной, а тётушка могла в любой момент войти и поинтересоваться, почему от нас пахнет табаком. Больше всего на свете мне хотелось обзавестись собственным жильём, просторным кабинетом и полной свободой.

А потом я получил целый особняк, отдельную спальню, кабинет, двор, конюшню и земли столько, что за день не объедешь. И собирался отказаться от всего этого ради возвращения в свою комнатушку.

Каким же я всё-таки был балбесом…

В дверь негромко постучали. Вошла Дуняша, неся стопку чистого белья.

— Воду я нагрела, Александр Алексеевич. Корыто за ширмой, там ещё кувшин стоит. Если остыла — скажите, я кипятку принесу.

— Спасибо, Дуняша.

Она положила бельё на кровать, расправила верхнюю сорочку и задержалась, рассматривая меня с довольной улыбкой.

— Что?

— Да ничего. Гляжу на вас. Другой вы стали.

— Тётушка утверждает, что я отъелся.

— И отъелись. И в плечах шире стали. Раньше-то всё тоненький были, как жердь, только нос задирали.

— Нос у меня всегда был совершенно обыкновенный.

— Конечно. Только держали вы его под самым потолком.

Я усмехнулся.

— А ты почти не изменилась.

— А чего мне меняться? Я из дома дальше рынка почти и не хожу. Это вы вон где только не бывали…

Она ещё раз поправила бельё и уже возле двери добавила:

— Анна Ильинична комнату вашу всё это время держать велели. Говорили, вдруг вернётесь, а остановиться негде. Только вы ей не сказывайте, что я рассказала. И насчёт воды не тяните. Мне ещё посуду после обеда мыть.

Дуняша вышла, а я посмотрел на закрывшуюся дверь. В этом доме действительно ничего не менялось: одна служанка по-прежнему заменяла горничную, кухарку, прачку и половину дворни, которой давно не существовало. Тётушка при этом продолжала держаться так, будто стоило ей позвонить в колокольчик — и в коридоре немедленно выстроится десяток лакеев.

Я разделся и забрался в корыто. Вода оказалась почти горячей. После дороги, пыли, ночёвок в гостиницах и постоянного ожидания очередной неприятности это было настоящее блаженство.

Я вымылся, растёрся полотенцем и некоторое время лежал на кровати, глядя в потолок. Можно было действительно заснуть. Тело налилось приятной тяжестью, с улицы доносился равномерный стук колёс, где-то внизу звякала посуда…

Но в Петербург я приехал не спать.

Я поднялся и открыл платяной шкаф.

Одежды в нём осталось немало. В Малое Днище я уезжал в спешке и собирался налегке, прихватив только самое необходимое. Шитые жилеты, тонкие сорочки и выходные сюртуки казались неуместными в деревне и занимали слишком много места, так что брать их с собой я не стал. Теперь же они пришлись весьма кстати.

Я выбрал чистую сорочку, тёмный жилет и хорошо сшитый сюртук, который прежде надевал по вечерам. Всё сидело несколько теснее, чем раньше. Тётушка не ошиблась: в плечах я действительно раздался.

На нижней полке нашёлся футляр с кёльнской водой. Я открыл его, понюхал и осторожно плеснул немного на ладонь. Запах показался непривычно резким. В Днище я успел отвыкнуть от подобных излишеств, но сейчас это будет совсем не лишним.

Завязав шейный платок, я посмотрел в зеркало.

Из него на меня глядел почти прежний Александр Дубравин. Разве что лицо стало темнее, возле виска остался тонкий след от зажившей ссадины, а взгляд, как верно заметила тётушка, изменился. Было в нём что-то такое, чего раньше недоставало. Твёрдость, что ли?

М-да.

Собравшись, я с тоской глянул на гору оружия, лежащую на кровати. В Петербурге не принято ходить по улицам, вооружившись для небольшой войны. И если сабля при дворянском платье никого бы особенно не удивила, то двустволка на плече и дуэльные лепажи в кобурах хоть и однозначно сделали бы меня звездой сегодняшнего вечера, однако закончиться он вполне мог в околотке.

Петербург считался безопасным городом. По крайней мере в том, что касалось мертвяков.

В остальном же…

Я взял терцероль, проверил заряд и сунул его во внутренний карман жилета. Мизерикордия привычно скользнула за голенище сапога. За эти месяцы я привык ходить вооружённым и изменять этой привычке не собирался даже здесь.

Я ещё раз оглядел себя в зеркале, поправил воротник и вышел в коридор.

Где и столкнулся с Анной Ильиничной, которая, судя по всему, поджидала там именно меня.

Тётушка медленно осмотрела начищенные сапоги, сюртук, жилет и шейный платок, потом шумно втянула носом воздух и неодобрительно покачала головой.

— Нарядился-то… И надушился. Опять к своему Бергеру бежишь, да?