Страница 71 из 77
Десять пачек патронов я уложил в ранец. Ткань и швейную мелочь Саша связала в узел и приторочила к седлу. Купец несколько раз повторил, что будет в Лончаково через десять или двенадцать дней. Я сказал, что ему надо показаться у Овсянникова и велел по приезде сразу явиться в правление.
На том и разъехались. Манзы продолжили путь к гасяну, а мы двинулись домой.
Некоторое время слышался только стук копыт. Потом Семен не выдержал:
— Андрюха, ты с каких пор по-китайски команды раздаешь?
Саша ехала впереди. Она придержала кобылу и поравнялась со мной.
— Я тоже спросить хотела. Ты заговорил, и они сразу послушались.
— Фразу запомнил еще в плену. Когда нас с Илькой брали хунхузы, они кричали то же самое. Потом Илька объяснил.
— И что она значит?
— Не двигаться, руки поднять и держать на виду. Вот и все мое знание.
— Угу-угу, — недоверчиво кивнул Семен. — Надо будет и мне запомнить. Научи-ка. А то я уже шмальнуть хотел. Хорошо, погодил: вон каким добром разжились.
В Лончаково въехали за полночь. Караульный осмотрел нас при свете фонаря и сделал отметку в журнале. С Семеном договорились встретиться утром у правления и разошлись.
Дома на стол легли десять пачек английских патронов, купленные ткани и швейная мелочь. Саша тут же развернула синий ситец, а я снова принялся проверять боеприпасы.
— Хорошо мы в гасян сходили, — заметила она.
Саша начала складывать ситец, потом остановилась и посмотрела на винтовку у стены.
— Андрей, если ночью тревогу подымут, что тебе первым подавать?
Я не сразу понял вопрос.
— Винтовку, надо думать. Только подавать ничего не надо, сам справлюсь.
— Винтовка у стены стоит. Патронташ в сундуке, револьвер с поясом ты бросил на лавке. Пока собираться станешь, тревогу уже и отменят.
Я вздохнул. Она была права. До свадьбы вся моя справа лежала у крестного в одном углу. Теперь у меня были свой дом и хозяйка. За порядком Саша следила не хуже иного урядника.
Я выбрал место для оружия и всего, что требовалось при срочном выходе. Еще бы небольшой шкаф сработать, чтобы все было под рукой. Что-то подобное вертелось в голове, видно, из памяти Добрецова.
Пока же повесил на крюк патронташ, портупею с шашкой и пояс с кобурой. Рядом поставил винтовку и ранец, подготовленный на случай срочного выхода. В нем постоянно должны были лежать фляга, огниво, запасная рубаха, сухие портянки и еда на пару дней.
Сначала хотел придвинуть ближе сундук, но Саша воспротивилась.
— Ну куда, Андрей? Ты же ночью сам об него убьешься. Гляди, какой он здоровый. Тут что-то поменьше надо!
— А куда его?
— Вот сюда, от двери два шага, и проход свободный останется.
Она оказалась права. Перестановки закончили уже под утро. Теперь стоило вскочить с постели, и все нужное было под рукой. Получился настоящий домашний цейхгауз. Оставалось сработать шкаф как-нибудь.
Перед тем как лечь, Саша достала коробку с деньгами. В один сверток она отсчитала деньги за патроны, в другой — за ткань и швейную мелочь.
— Это не трогаем, — распорядилась она. — Манзы придут, рассчитаемся сразу, как обещали.
— Добре. — Я улыбнулся и поцеловал молодую жену. Мне нравилось, как Саша обустраивала наш дом и следила за порядком.
Поспать удалось недолго. Утром я явился к Овсянникову. На лавке у окна сидел Денис Иванович Огородник и изучал какие-то документы. Семен уже устроился напротив атамана, грел ладони о кружку и рассказывал, как Саша в одиночку разорила пятерых китайских купцов.
Глеб Маркелович выслушал и мой доклад. Я пересказал разговор с Пассой о новых пьо и долгах, потом выложил на стол английский патрон и поведал о ночном торге на дороге.
— Значит, старик объяснил тебе все на словах, а на обратном пути вы сами убедились в расторопности китайских купцов, — заметил Огородник. — Уж сколько мы их за долговые расписки гоняли. Одни вроде себе на ус намотают, а следом другие приходят.
Овсянников достал ответ из Козловской по делу Даги и Тонги. Эпов не принял сторону ни одного из них. Пьо у Даги не изымали. Если род хотел считать его старшим по своему обычаю, российская власть вмешиваться не собиралась. Однако перед Лончаковским станичным правлением за семь дворов по-прежнему отвечал Тонга.
Собирать на русском берегу ясак для отправки в Саньсин запрещалось. Долги двух семей надлежало точно переписать, а рассчитываться пушниной они могли лишь добровольно. Ни купцу, ни Даги не дозволялось передавать манзам промысловые земли без согласования с окружным начальством. О каждом новом гасянде, прибывшем со свежим пьо, следовало докладывать отдельно.
— Выходит, победителя в том споре нет? — спросил Семен.
— А нам он и не нужен, — ответил Овсянников. — Кто у них внутри рода старший, пусть сами решают. Но власть Саньсина на нашем берегу кончилась в шестидесятом году. Пора бы всем это усвоить.
С улицы донесся скрип полозьев. У правления остановился небольшой крытый возок. Сопровождавший его казак спрыгнул на снег и помог выбраться пассажиру. Незнакомцу было лет двадцать восемь-тридцать на вид. Темный тулуп сидел на нем мешковато, под мышкой он держал кожаную папку. Из саней уже вытаскивали дорожный чемодан, длинный сверток и небольшой ящик.
— Это еще кто? — пробормотал Овсянников, выходя на крыльцо.
Незнакомец снял шапку, назвался Иваном Викторовичем Зыбко и передал бумагу атаману. Глеб Маркелович прочел первые строки, потом перечитал медленнее. Лицо его вдруг разгладилось.
— Ну наконец-то!
Такого довольного атамана я давно не видел.
Оказалось, в Лончаково дозволили открыть школу, а Иван Викторович прибыл учителем. Мало того на первое время на обзаведение выделили денег из войсковой казны. В будущем станице надо выделить участок для ловли на Уссури, и вся рыба на нем пойманная должна идти на продажу, чтобы обеспечить содержание школы, если не будет хватать, то уже прийдется сбрасываться обществу. Прошение отправили несколько лет назад, но дело никак не решалось: то станицу считали слишком малой, то денег не находилось, то не было учителей. Теперь, после образования отдельного Уссурийского войска, заново разбирали штаты и нужды станиц. Добрались и до нашего прошения.
— Кто мог, отдавал мальчишек в Венюково или Козловскую, — объяснил учителю Овсянников, пока Огородник читал бумагу. — Но это же от дома оторвать, поселить у родни или на постое. Возвращаются только на лето. Морока одна!