Страница 63 из 77
— А если подобную сделку еще признает гасянда, которого люди считают законным старшим, китайский купец получает над ними куда больше власти, чем следует из простой долговой расписки.
— Значит, если новый гасянда приехал из Саньсина с такой бумагой…
— Не спеши. Ты видел несколько строк и сам говоришь, что половину не разобрал. Пока мы даже не знаем, что именно лежало на столе у Эпова.
Аркадий Игнатьевич спросил, запомнил ли я имя нового гасянды. Имя в памяти осталось, хотя ручаться за правильное чтение я не стал. Дядька ничего не записал, только кивнул.
— Раз бумага уже у Петра Петровича, дальше она все равно ход получит. Этот гасян относится к участку Лончаково. Значит, Эпов запросит Овсянникова или пришлет ему дело для проверки. Вот тогда и узнаем, что там на самом деле. До того времени гадать не будем.
Такой ответ меня устраивал куда больше. Разговор с Илькой объяснил старый порядок, но пока из-за нескольких увиденных строк поднимать панику и вправду было рано.
Я уже собирался уходить, когда вспомнил вопрос, который откладывал всю свадьбу.
— Дядька, а Савина так и не взяли?
Аркадий Игнатьевич помрачнел.
— Нет. После нашего отъезда Шлыков еще двое суток город тряс. Нашли двор, через который Савин, возможно, прошел при побеге со склада. Один извозчик признался, что в ту ночь вез к южной окраине мужчину с больной ногой, но лица толком не запомнил. Проверили лекарей, китайские дворы, известные нам притоны. Ничего, за что можно ухватиться.
— Значит, жив, курилка!
— Пока не увижу тело или самого Савина под караулом, будем считать так.
На следующий день дядька отправился в Хабаровку. А ближе к полудню из Козловской пришли новости.
После этого по приказу Овсянникова было велено собраться на площади у правления.
Когда мы с Сашей подошли к площади, там уже стояло почитай все Лончаково. Казаки собрались ближе к крыльцу, за ними теснились старики, женщины и подростки. Даже Акулина Никитична пришла вместе с Пелагеей Александровной, хотя морозило изрядно. Рядом с нами устроились Семен, Прохор и Сашка Моренченко. Илька тоже был здесь.
На верхнюю ступень поднялся Овсянников, шум понемногу стих.
— Станичники! Из окружного правления получена телеграфная выписка из приказа по Военному ведомству за номером тридцать пятым от третьего февраля нынешнего года.
Глеб Маркелович развернул лист.
— Объявляю по станице. «На основании нового Положения об Уссурийском казачьем войске Уссурийский казачий пеший полубатальон преобразован в Уссурийский казачий конный дивизион, в три конные сотни, из коих в мирное время на службе находится одна».
На площади стало тихо. Всем понадобилось время, чтобы уложить услышанное в голове. Уссурийское войско создали совсем недавно, а теперь вчерашний пеший полубатальон становился конным.
Кто-то выкрикнул:
— Любо!
И прокатилось уже громче:
— Любо-о!
Овсянников дождался, когда народ успокоится, и продолжил:
— Полный приказ получим следом. Пока известно главное: в мирное время войско выставляет штаб дивизиона и одну действующую конную сотню, остальные две разворачиваются уже в военное время. Что именно придется на каждый станичный округ по людям, лошадям и снаряжению, сообщат особо.
Теперь заговорили уже повсюду. У кого сын в строевом разряде? Кого могут вызвать? Сколько потребуется коней? Не станут ли забирать лучших из хозяйства?
Овсянников поднял руку.
— Тише! Сейчас никто ни у кого коней не отбирает и завтра всю станицу разом в поход не отправят. Как придет расписание, тогда и объявим. Но готовиться начнем заранее. Казакам строевого разряда проверить справу. Приготовительному разряду верховую выучку усилим. По станичным книгам заново сверим годных лошадей и состояние сбруи. Если у кого мерин в ведомости числится строевым, а последние три года способен только телегу до покоса дотащить, лучше самому сказать о том до проверки.
Два дня спустя из Козловской приехал еще один нарочный.
Я как раз вернулся с занятий учебной команды и собирался идти домой обедать, когда у конюшни появился Парамон.
— Громов, Глеб Маркелович требует.
Зайдя в кабинет, я понял, что разговор идет уже давно.
На столе перед Овсянниковым лежали несколько исписанных листов и вскрытый конверт с печатью окружного правления. Возле окна сидел Илька. Степан Анисимович стоял у печи. Денис Павлович Албазов склонился над разложенной картой нашего участка.
Парамон устроился за дальним столом и переписывал какую-то ведомость. Рядом высилась целая стопка станичных книг.
Овсянников поднял на меня глаза.
— Громов, ты с изыскателями маршрутный журнал вел?
— Было дело.
— Планы местности набрасывал?
— Приходилось.
— Насколько прилично у тебя выходило?
Я пожал плечами.
— Землемера из меня не выйдет, а речку, зимник, дворы и расстояния примерно положить сумею.
— Покуда большего и не требуется.
Он ткнул пальцем в карту.
— Завтра поедешь с нами.
— Куда, Глеб Маркелович?
— В один гасян возле пограничной протоки. Петр Петрович требует проверить дело на месте и к рапорту приложить схему: где стоит гасян, каким зимником туда ходят, где проходит спорная промысловая речка и куда она выходит относительно Уссури.
Я сразу понял, о каком деле идет речь.
Овсянников между тем кивнул на Парамона.
— Его я сейчас из правления не выпущу. После нового приказа нам все книги по строевым, лошадям и сбруе заново перетряхивать. А ты с такой работой уже знаком, так что не обессудь.
Парамон, не отрывая пера от бумаги, буркнул:
— Благодарствую, Глеб Маркелович.
Я подошел к карте.
— Что именно отмечать?
— Денис Павлович на месте скажет.
— Понял.
Овсянников повернулся к Албазову.
— Денис Павлович, десяток бери свой.
— Так и думал.
— Только в сам гасян всей ватагой не пойдем. Людей оставим снаружи. Не хочу, чтобы гольды всполошились и подумали, будто мы к ним с войной явились.
— Понятно.
— Бирюкова тоже возьмите, и вообще можно его под твою руку отдать, пластун ведь, но о том опосля подумаем.
— Именно. На той стороне старый зимник к протоке подходит. Петр Петрович пишет, что китайский купец уже присылал туда людей. А нам перед самым носом сюрпризы с другого берега не нужны.
Денис Павлович кивнул.
— Тогда Рыжий пойдет впереди вместе с Тимофеем, они сработаются.