Страница 62 из 77
— В гасяне несколько дворов. Люди могут быть из одной хала, а могут из разных. Хала — это род, кто от каких предков пошел. Гасянда же старший не рода, а всего гасяна. Он собирает людей, говорит от их имени с чужими, разбирает споры между семьями. Если кто из гасяна провинился или всему селению что-нибудь велели, сперва спрашивают с него.
— А Пасса? Он у вас гасянда?
— Нет. Пасса — шаман. Его слушают потому, что он духов знает и обычаи нашей хала помнит. Но распоряжаться всем гасяном не может.
— Так получается, у вас и гасянды нет?
— Сейчас нет. После того как мы приняли русское подданство и крестились, стараемся жить по правилам, близким к вашим станичным. За то и царское покровительство имеем.
Я пересказал Ильке то, что успел разглядеть в козловской бумаге: название гасяна, семь дворов и имя нового старшего.
— Там печать была? — спросил он.
— Красная, вроде бы. Я лист всего несколько секунд видел.
— Тогда, может, пьо.
— Что такое пьо?
Илька немного подумал, подбирая русские слова.
— Бумага, которой гасянду признает начальство. В ней пишут, из какого он гасяна, за какие дворы отвечает. Иногда еще хала записывают. Без такой бумаги старики могут сказать: люди тебя выбрали, а начальство еще не подтвердило.
— Какое начальство? Русское?
— Нет. Маньчжурское. Раньше за пьо ездили в Саньсин. Некоторые и теперь ездят.
Я решил, что не расслышал.
— Из гасяна на нашем берегу едут в Саньсин? За Уссури?
— Угу, едут.
— Но Саньсин же на китайской стороне.
— Теперь на китайской, — согласился Илька. — А до прихода русских по-другому было.
Он отложил ремешок и повернулся ко мне.
— Раньше оба берега были под Дайцинским государством. Маньчжурское начальство знало наши гасяны: где стоят, сколько в каждом дворов, какие хала там живут и кто гасянда. Каждым гольдом они, конечно, не распоряжались. Но признавали одного человека, который держал ответ за весь гасян. Его и называли гасяндой.
— Если между гасянами большой спор или кто провинился, через него разбирались. Еще гасянда собирал с дворов положенный ясак.
— Пушниной?
— Пушниной, все больше соболями. С каждого двора брали долю, потом со всего гасяна отдавали маньчжурам. Потому начальству и требовалось знать три вещи: сколько дворов, кто в них живет, и какой человек за них ответ держит. Пьо это подтверждало.
Я прокрутил услышанное в уме.
— Значит, гасян выбирает и признает старшего по своему обычаю, а в Саньсине его утверждают?
— Верно.
— Но теперь же есть граница. Этот берег Уссури относится к России, выходит, что прежний порядок должен был кончиться.
Илька покачал головой.
— На бумаге границу провели. А наши люди по старой привычке многие дела все равно решают через китайский берег.
— Погоди, Илька. — Я нахмурился, пытаясь увязать одно с другим.
— Ведь, насколько я понимаю, после перехода края под Россию за вами оставили прежние угодья и в обычаи ваши не вмешивались. Так?
— Так-то оно так, — кивнул Илька. — Да только обычай разный бывает. Самое большое наше горе — долги, которые у многих тянутся еще с тех времен, когда вашей власти здесь не было. Если гольд по уши увязнет в долгах перед купцом-манзой и не может отдать пушнину, в счет долга у него забирают все: родовые угодья, соболиные речки. Так повелось давно. Бывало, за долги даже сыновей и дочерей китайцам в кабалу отдавали.
Я признаться опешил от его слов.
— Постой… Но сейчас эти сопки и долины — русская земля. А выходит, будто она принадлежит китайским купцам только потому, что ваши сородичи когда-то отдали им за долги право на промысел?
Илька посмотрел на меня и тихо ответил:
— По-нашему выходит почти так, Андрей. На бумаге земля ваша, а по закону тайги старые обязательства никуда не делись. И старший, который сидит в стойбище с китайским пьо, может держать сторону купца, а не вашего атамана.
Теперь бумага, увиденная на столе Эпова, обрела смысл. Дело было не просто в китайском начальстве, которое вздумало назначить старшину на российском берегу. Здесь сталкивались государственная граница, старый обычай и долги, накопленные еще до ее возникновения. Что-то похожее я уже видел в Африке: Ашинов договорился с местным вождем о Новой Москве, а потом выяснилось, что свои права на эту землю давно заявили французы. А теперь и тут что-то похожее.
Вечером я рассказал об этом дядьке.
Аркадий Игнатьевич сперва слушал молча и лишь несколько раз останавливал меня, уточняя детали.
— Погоди, — перебил он наконец. — Давай без всего остального. Ты уверен, что на бумаге у Эпова речь шла именно о семи дворах на нашем берегу?
— Насколько успел разобрать. Название поселения, семь дворов и новый гасянда. Старому вроде надлежало передать ему полномочия.
— Когда ту бумагу выдали?
— Не знаю.
Дядька поднялся из-за стола.
— Вот это плохо. Одно дело, если Эпову принесли старую грамоту, которую какой-нибудь дед тридцать лет за пазухой таскал. Совсем другое, если человека сейчас утвердили старшим поселения на российской земле.
— Так я про то и говорю. Получается почти как у нас с Ашиновым в Африке.
Аркадий Игнатьевич покачал головой.
— Похоже, но не совсем. В Африке спор шел о том, кому сама земля принадлежит. Здесь с землей все определено: восточный берег Уссури российский. И никакой гольд не может отдать кусок Российской империи китайскому купцу, пусть хоть десять долговых расписок ему напишет.
— Тогда что он ему отдает?
— Вот это и надо выяснять. Скорее всего, не землю в нашем понимании, а право пользоваться промыслом. Для нас это государственная территория с угодьями местных жителей. Для самого гольда — земля его рода, которым он привык распоряжаться по старому обычаю. А если сверху еще сидит гасянда с маньчжурской грамотой и признает долг перед китайским купцом, получается занятная штука.
Дядька встал, прошел к окну и вернулся.
— На бумаге земля российская и за порядок на ней отвечает русское начальство. Только купцу до этого дел особо нет. Он дает гольдам муку, порох, железо или серебро вперед, под будущую пушнину. Охотник за сезон долг не закрыл — перенесли на следующий. Потом еще на один. Долг растет. Через несколько лет одним соболем уже не расплатиться. Тогда в счет долга идут зимовья, рыбные места, право бить зверя на какой-нибудь речке. Не сама земля, Андрей, а пользование тем, чем эта земля кормит.
Дядька постучал пальцем по столу.