Страница 64 из 77
Степан Анисимович наконец спросил:
— А чего там вообще стряслось?
Овсянников взял один лист.
— Пока известно вот что. В наших бумагах за семь дворов того гасяна отвечает старик по имени Тонга. Через него иногда привлекали проводников, главным образом для дороги на Венюково.
Он перевернул страницу.
— Нынешней зимой другой человек, Даги, съездил в Саньсин и вернулся оттуда с пьо. Теперь объявляет, что гасянда он и все дела должны идти через него.
Илька подтвердил:
— Если пьо настоящее, по старому порядку так и есть.
— По-старому, — повторил Овсянников. — А у меня этот берег уже тридцать лет как русским числиться.
— Одно другому у наших людей не мешает, — пожал плечами Илька.
— Вот это мы выясним.
Глеб Маркелович отложил один лист и взял другой.
— Кроме того, новый гасянда будто бы хочет снова собирать со всех дворов ясак пушниной. А две семьи спорят с китайским купцом. Долг старый, сами они его не отрицают. Купец требует нынешний мех и право пользоваться одной соболиной речкой, пока с ним полностью не рассчитаются.
Степан Анисимович нахмурился.
— Речка на каком берегу?
— На нашем.
— Вот теперь понятно, почему Эпов тебя туда гонит.
Овсянников кивнул.
Мне велели получить у Парамона полевую книгу. Семену о поездке сообщил уже Албазов. И утром следующего дня Денис Павлович построил десяток возле правления и распределил порядок движения.
Семена с Тимофеем отправили передовым дозором.
За ними шли Овсянников и Денис Павлович, потом мы с Илькой. Остальные растянулись сзади попарно.
После полудня Семен подал знак остановиться. Впереди между деревьями показался дым.
Гасян стоял возле небольшой протоки. Семь дворов вытянулись вдоль берега. Чуть в стороне виднелись сушильные жерди и два навеса. Возле крайнего дома лежали нарты, из-под снега выглядывали носы перевернутых лодок.
Я достал книжку.
— Отсюда начинай, — сказал Албазов. — Протоку положи, потом дома. Зимник у тебя за спиной.
Пока я набрасывал первые линии, десяток остановился возле опушки.
Албазов распорядился:
— Всем остаться вдоль опушки, не толпиться. Семен, пройдешь с Тимофеем до нижнего конца стойбища, глянете протоку.
— Сделаем.
В гасян пошли только Овсянников, Албазов, Илька и я. Навстречу вышел пожилой гольд. Илька заговорил с ним, тот ответил быстро и несколько раз посмотрел на казаков у леса.
— Это Тонга, — сказал побратим. — Спрашивает, зачем столько людей.
Овсянников даже не обернулся.
— Скажи, что люди останутся там, мы с миром поговорить пришли, не чего им беспокоиться.
Тонга выслушал, кивнул, и нас провели в самый большой де. Даги уже ждал внутри.
Он и вправду оказался заметно моложе Тонги, лет тридцати пяти, может, чуть старше. Сидел возле очага, перед ним лежал завернутый в ткань плоский пакет.
Овсянников снял рукавицы, сел туда, куда указал хозяин, и сразу перешел к делу.
— Передай обоим. Я не приехал выбирать им начальника. Мне надо выяснить, кто и на каком основании считает себя гасяндой и что каждый из них собирается делать от имени этих семи дворов.
Илька перевел.
Первым говорил Тонга. Последние годы именно через него Лончаковское правление вело дела с гольдами: требовало проводников, передавало распоряжения, разбирало споры.
Даги этого не отрицал. Он развернул принесенное из Саньсина пьо и протянул Ильке.
Побратим просмотрел документ и задержался на дате.
— Три недели назад выдали.
Вот это было важнее всего. Речь шла не о старой грамоте, доставшейся Даги от отца, а свежей, полученной всего три недели назад. Выходит, в Саньсине человека с российского берега утвердили гасяндой этого гасяна.
Даги хотел, чтобы теперь Лончаковское правление вело дела через него. Тонга возражал не столько против нового старшего, сколько против старых порядков, которые тот возвращал вместе с пьо: сбора ясака и признанных им долгов двух семей китайскому купцу.
С ясаком все оказалось просто. Последние годы его собирали нерегулярно, а Даги намеревался восстановить сбор пушниной.
С долгами вышло сложнее.
Обе семьи действительно брали у купца муку, железо, порох и серебро под будущий промысел. Долг признавали и нынешний мех отдавать соглашались. Но купец требовал, чтобы до полного расчета весь соболь с одной речки шел только ему.
— Где она? — спросил Овсянников.
Один из хозяев показал вверх по протоке.
— Верст десять отсюда будет, — перевел Илька. — Там зимовье.
Я отметил направление на схеме.
Албазов выяснил, что осенью люди купца уже приезжали, забрали часть меха и осмотрели зимовье. Дорогу им показал Даги, хотя сам утверждал, что промысел никому не отдавал.
Этого Овсянникову хватило.
Перед Лончаковскими правлением пока оставался Тонга — до решения Эпова. Новый сбор ясака Глеб Маркелович запретил. Долги и спор о промысловой речке велел разбирать только в Лончаково, когда китайский купец снова появится в этом гасяне.
До сумерек переписали семь дворов, долги и сведения о ясаке. Один из хозяев показал мне развилку зимника, откуда уходили к спорной речке, и я закончил со схемой.
Когда вернулись, Албазов сообщил:
— Семен с Тимофеем нижнюю протоку проверили. Свежих следов с той стороны нет.
Перед отъездом Овсянников велел Тонге и Даги на следующий день явиться в Лончаково.
Уже возле коней он спросил Ильку:
— Много еще таких гасянов, где гольды в должниках перед китайцами?
— Хватает.
Глеб Маркелович сел в седло.
— М-да. Границу на карте провели давно, а что возле нее живет по старому порядку, толком не знаем.