Страница 34 из 77
Вспомнилась Вера Ланская, певица в Хабаровке, к которой дядя водил меня под видом приказчика. Она рассказывала о человеке, несколько раз приходившем вместе с Рудневым. Образованный, лет сорока, с виду чиновник. Русые волосы с проседью, узкий подбородок. И слова почти те же: исходящие номера, приемные журналы, повторная передача, станционные дежурные.
Фамилия только не сходилась. Но Вера и сама предупреждала, что расслышала плохо: то ли Савин, то ли Савицын.
Я снова посмотрел на Ставрова.
Возраст, волосы, подбородок сходились. А на левой руке все это время оставалась тонкая кожаная перчатка. Вера тогда назвала еще одну примету: у того человека не хватало кончика мизинца.
Я перевел взгляд на дядю. Аркадий Игнатьевич по-прежнему стоял у окна и слушал ветеринара. Только портсигар, который до этого лениво вертел между пальцами, теперь неподвижно лежал в ладони.
Похоже, он тоже вспомнил слова Ланской.
Ставров, казалось, ничего не замечал.
— Громов, вы от Платоно-Александровской каким трактом вышли?
Я объяснил.
— Карантинный объезд далеко от основного пути?
— Версты две с лишним.
— Служебные сани проходят?
— Проходят.
— А гружёные пройдут?
— Если снега много не заметет.
Он кивнул.
— Где после Камня-Рыболова можно получить сменную пару?
Теперь мне стало совсем не по себе. Все еще могло объясняться его службой. Здесь как раз разбирали падеж, карантины и состояние трактов. Только что-то вопросов становилось многовато.
— На каждой станции по-разному, — ответил я. — Мы ехали не казенной партией.
— Разумеется. Его превосходительству вскоре возвращается в Хабаровку. Канцелярии необходимо заранее понимать состояние дороги.
Аркадий Игнатьевич наконец открыл портсигар, достал папиросу и тут же, словно передумав, убрал обратно.
После нас должны были заслушать какого-то станционного служащего. Лебедев раскрыл следующую бумагу, и стало понятно, что мы здесь больше не нужны.
Я поднялся.
— Разрешите идти?
— Идите, — кивнул врач.
Мы с Семеном вышли в коридор. Дядя задержался на полминуты, что-то сказал ветеринару и вышел к нам.
Возле лестницы нас ждал Матвей Савельевич. Дядька прошел мимо меня, даже не взглянув.
— Матвей, — бросил он негромко, — того, в сером сюртуке, сегодня без присмотра не оставляйте.
Тот лишь кивнул. Объяснений ему не потребовалось.
Мы двинулись вниз.
Я дождался, пока Семен с Матвеем Савельевичем окажутся на несколько ступеней впереди, и придержал дядю за рукав.
— Вы вспомнили?
Аркадий Игнатьевич покосился на меня.
— Ланскую? Еще когда он про повторную передачу заговорил.
— И перчатка, — тихо сказал я. — Вера рассказывала, что у незнакомца не хватало кончика левого мизинца. Ставров левую перчатку так и не снял.
— Потому и присмотр поставил. Но слова Ланской к делу не пришьешь. Далеко она, да и светить ее пока не следует. К тому же, если Ставров действительно тот, о ком мы думаем, спугнем сейчас и потеряем отличную зацепку.
Дядя задерживать меня не стал.
— Дальше с Матвеем, все по прежнему порядку, — сказал он и хлопнул меня по плечу.
На улице было морозно. Семен и Рогов ждали меня возле саней. Мы забрались на свои места, и Матвей Савельевич взял вожжи.
Тут я вспомнил о письме, которое Овсянников передал перед выездом из Лончаково. За всей последней суматохой это поручение совсем вылетело из головы.
— Матвей Савельевич, у меня еще одно поручение имеется. От нашего атамана.
Он обернулся.
— Какое?
Я вытащил из внутреннего кармана сложенный листок с адресом.
— Глеб Маркелович передал письмо, велел во Владивостоке занести вот сюда и вручить лично. Я думал после управления это сделать. Нас от дела не шибко отвлечет?
Матвей Савельевич прочитал адрес и вернул записку.
— Нет. Даже удобно. Отсюда совсем недалеко, и улица людная.
— Тогда завезем?
— Завезем, конечно. Кому письмо-то?
— Не знаю.
Он удивленно посмотрел на меня.
— Как это так?
— Овсянников дал запечатанный конверт и адрес. Сказал только вручить лично. Больше ничего.
Матвей Савельевич тронул вперед.
— Значит, сперва письмо. Потом лавки и трактир. Для хвоста так даже лучше.
До нужного места ехали недолго. За квартал Матвей Савельевич притормозил.
— Здесь выйдете. Я дальше проеду и развернусь. К самому дому подвозить не стану.
— Почему?
— Тот, кто весь день идет за вами, должен видеть почти праздную прогулку.
Мы с Семеном спрыгнули с саней.
— Долго там не засиживайтесь, — добавил он. — Передали и назад.
— Понял.
Дом оказался небольшим, но добротным. Не особняк, обычный городской дом с резными наличниками и высоким крыльцом.
Я еще раз сверился с запиской Овсянникова, проверил номер, поднялся и постучал.
Дверь открыла женщина лет тридцати с небольшим.
— Доброго здоровья, сударыня. Мне велено передать по этому адресу письмо от Глеба Маркеловича Овсянникова.
Женщина изменилась в лице.
— От Глеба?
Вот тут до меня, кажется, дошло.
— Вы родственница Глеба Маркеловича?
Она слегка улыбнулась.
— Елизавета Сергеевна Овсянникова. Его жена.
Я едва удержался, чтобы не глянуть на Семена.
— Андрей Громов, — представился я и протянул конверт. — Глеб Маркелович просил вручить вам лично.
Услышав мою фамилию, она тепло улыбнулась.
— Так вы тот самый Громов? Глеб о вас писал. Проходите, что же вы на морозе-то стоите.
Из соседней комнаты тут же выглянул мальчишка, а следом девочка помладше.
— Маменька, кто там?
— Маркел, не мешай. Казаки письмо от батюшки вашего привезли.
Пока Елизавета Сергеевна вскрывала конверт, дети принялись разглядывать награды, выглядывавшие из-под наших распахнутых полушубков.
— Дяденька, а эта медаль за что?
— Наташа! — одернула ее мать.
— Ничего, ничего, — улыбнулся я. — Эта за охрану границы.
— А первая?
— А первая за спасение жирафа в жаркой Африке, — встрял Сема.
— Что, в самой всамделишной Африке? — округлила глаза девочка.
— Наташа… — снова одернула ее Елизавета Сергеевна.
Маркел выглядел не по годам серьезным.
— Папа нам писал, что он атаман теперь.
— Есть такое, — кивнул Семен.
— Он же всей станицей командует?
— Не только. Ваш отец отвечает за станицу, казаков и их семьи.