Ослепительный зверь

В музее можно было видеть избы, выстроенные и «брусом», и «глаголем», и «кошелем» – именно последние, в два этажа, с помостом – взвозом, ведущим на верхний этаж, и галереями у светлиц особенно любили снимать в кино. Хотя такие постройки встречались лишь на северной границе области. В иных районах избушки были поменьше, зато на южных домах попадалась удивительной тонкости резьба, от наличников до коньков крыш, да что там, до самых дымников. Гляди и умиляйся на эти деревянные кружева, да на амбары на столбах, дети, еще знающие русские сказки, примут их за избушки на курьих ножках. Все такое подлинное… но наметанный глаз сразу отличит искусственность этой деревни. И дело даже не в путанице стилей. И не в том, что деревни всегда строились возле рек или больших озер. А здесь из всех водоемов, разбросанных по лесопарку – самый невеликий, так, прудик. Не в этом дело. На горизонте не видно того, что есть рядом с людскими поселениями – кладбища. Здесь никто не умирал, потому что никто по-настоящему не жил.

Обогнув группу живописных бабулек (рубахи и поневы вышиты красным по белому, типичное для Поволжья сочетание цветов), сидевших за прялками, и навес с надписью на растяжке «Бешбармак и ишпычмек», Костров оказался перед холмом, увенчанным ветряком. Водяную мельницу ставить на тутошнем пруду не имело смысла, пришлось обойтись ветряком. Практической пользы никакой, зато красиво. Избушка с крыльями-лопастями располагалась на сложенной из бревен пирамиде.

Если бы здесь действительно мололи хлеб, мельница бы полностью оборачивалась вокруг оси, чтоб лучше улавливать ветер – вот откуда взялось «встань к лесу задом, ко мне передом». Но в качестве музейного экспоната она было просто закреплена на своей основе. Из курса этнографии Костров помнил, что осью для ветряка служит толстый столб, глубоко врытый в землю, именуемый «мертвяк», а вот этот бревенчатый сруб, которым мертвяк для прочности обстроен… да, он называется «костёр».

Желающих посмотреть на то, как вертятся лопасти, всегда хватало, так что Ядвига, можно сказать, оказала литературному музею любезность, выделив ему место на этом маршруте.

Правда, стенд надо было делить с областной библиотекой. И у стенда уже с задумчивым видом сидела какая-то дева. Костров справедливо предположил, что директриса библиотеки госпожа Лапченко в столь жаркий день предпочла отправиться на дачу, а отдуваться – во всех смыслах этого слова – отправила наиболее безответную из сотрудниц.

Поинтересовался, что дева знает о Мамаеве-Панском. Оказалось, что безответная в данном случае вполне способна на ответ. Она обиженно заявила, что заканчивала педагогический институт, и, хотя лекции про «Заволжские хроники» у них читались факультативно, она их все посещала. Отлично, на обиженных воду возят. Когда принесли пачки книг и общими усилиями расставили на стенде, а оставшиеся разложили на столе, Костров препоручил деве пропагандировать местного классика, буде желающие найдутся, а сам продолжил обход.

Он приехал в лесопарк не то чтоб ранним, но утром. Сейчас время приближалось к полудню и, по его расчетам, и самодеятельные артисты, и выученики Щастьева должны были приступить к выступлениям. Игровых площадок намечалось несколько, и разные коллективы могли представлять одновременно и вдобавок перемещаться по территории музея.

Возле озера толпилось народу больше, чем когда Костров шел здесь ранее. От воды неслись пронзительные голоса:

–

А вот и я с жалованьем!

– Да и я с жалованьем! А отчего крышка помята?

– А оттого, ершом была в пол загната!

– Отчего же Атаман дома, а нейдет?

– Он кладовку очищает.

– А много ли там добра?

– Да кой-какую дрянь выбирает…

Ну так и есть, играли «Лодку». И словно в подтверждение диагноза, откуда-то вынырнула Софья, схватила Кострова за руку и повлекла за собой. Костров не сумел бы растолкать публику с такой энергией.

На бережку, где была выгорожена площадка, уже появился Атаман – в малиновой рубахе, епанче, плисовых штанах, с лихо закрученными усами и арией: «Не шуми, осина злая, не мешай грибам цвести».

Костров огляделся. Катерины нигде не было видно, хотя сомнительно, что она осталось в Медвежьем Доле.

Тем временем Атаман потребовал, чтоб ему немедля соорудили разбойничью лодку. Каковая на самом деле была пришвартована к берегу и позаимствована из имущества лесопарка. На ней разбойники исполнили песню о том, как они знатно пограбят барина.

– Смотрите, смотрите, сейчас самое интересное начнется! – возбужденно спойлерила Софья.

Ничего интересного для себя Костров увидеть не предполагал. Он не знал «Лодку» наизусть, тем более что у нее множество вариантов, но содержание было ему хорошо известно. Ну про что еще сочинять в краях, где больше двухсот лет процветало речное пиратство? А лодка прочно ассоциировалась с образом грабителя, речные ватаги именно в лодках нападали на купеческие расшивы и беляны. Самого знаменитого из волжских разбойников, Галанку, как говорят, похоронили именно в лодке, доверху заполненной золотом. Кстати, предположительно, именно Галанка был прототипом Атамана из этой пьесы. Вот только где золото искать, ни в одном варианте пьесы не указано. Все это Костров знал много лет. И он ждал только, чтоб Софья отцепилась, – и тогда уйти.

Действие шло своим чередом. Разбойники нападали на поместье Барина (фуражка с околышем, венгерка с золотым шнуром, густо набеленное лицо), он сражался с лихим Атаманом, но падал, сраженный геройской саблей. Как правило, на этом месте пьеса заканчивалась, и Костров уже приготовился аплодировать – это был хороший предлог, чтобы стряхнуть Вайнонен с рукава. Но тут, едва только разбойники уволокли труп Барина, явилась Красна Девица (сарафан и вправду красный, парик с длиннющей русой косой). Ага, значит, они решили играть развернутый вариант.

– Я села царского, роду боярского, мать моя Дарья, звать меня Марья, – канонично представилась Девица.

– Как смеешь ты ходить по моим заповедным лугам и рвать алые цветы? – рявкнул Атаман. Затем внезапно заблажил гнусавым козлетоном. – Милая Машенька, вот тебе все брильянты и яхонты. Будь ты моя, а я твой, и живи со мной.

Добродетельная Девица сурово отвечала:

– Я лучше жизни решусь, но жить с тобой не соглашусь.

Атаман снова зарычал: – За непокорные слова полетит с плеч твоя голова! Прими достойное наказание от руки грозного Атамана! – и взмахнул саблею.