Страница 35 из 169
Публика, которая к полудню должна была уже пресытиться пением и криками, подтягивалась поглазеть на похоронную процессию очень активно. Когда по обе стороны улицы собралось вдосталь зрителей, явно не подозревавших, что их ожидает, четыре офицера опустили ношу на землю. Простыня полетела прочь, «покойник» поднялся на ноги. Особо нервные зрительницы завизжали, как на берегу, когда покатилась кочанная голова. Но, в отличие от эпизода с убиением Атамана, явление из гроба не было новшеством, а входило в обрядовую игру. Просто большинство зрителей с ритуальными играми своих предков не было знакомо.
Этого актера Костров сегодня уже видел. Ему не понадобилось даже переодеваться после «Лодки». Та же фуражка с околышем, та же венгерка, что были на нем, когда его убили разбойники. Только лицо, что в прежней пьесе было набелено, сейчас выкрашено сажей. Нет, он вовсе не изображал негра, или, толерантно выражаясь, афророссиянина. Этот персонаж в разных районах области именовался «черный барин» или «мертвый барин».
Или так, как игра называлась изначально.
«Поп», мотая мочальной бородой, провозгласил:
– Черный барин по ваши души пришел! Кого отметит, того пометит. Кто не сдержится и начнет визжать, тому барина целовать, на том будет баринова печать!
В руке «покойника» что-то блеснуло. Костров знал, что это должно быть. Вязальная спица, а чаще – сапожное шило. По правде говоря, Костров не ожидал, что «барин» пустит его в ход. Обряд заключался в том, что «барин» колол окружающих, как правило, женщин или девушек. А которая не сдержится и вскрикнет, обязана «барина» поцеловать. А поскольку он всегда перемазан сажей или грязью, после останется след. Печать.
Но, по нынешним временам, на администрацию музея могут и в суд подать – за причинение вреда здоровью.
Однако, видимо, актеру даны были четкие инструкции. Он направился к толпе.
Вопленица в процессии зычно выводила:
Ой, да люли,
Хошь сегодня умри,
Хошь сегодня умри,
Завтра похороны.
Будем пить-поядать
Да тебя поминать!
Поскольку нынешнюю публику никто не предупреждал, что ойкать и визжать нельзя, уколотые дергались и вскрикивали, а «поп» вещал:
– Цалуй! Не балуй, а в рыло цалуй. А кто не поцелует, того ремнем отхлещут, дубиной изувещут. У него в руце нож, не поцалуешь – помрешь, а и поцалуешь – тож.
Поняв условия игры, уколотые выстроились целовать барина под хохот тех, кого прикосновение острия миновало. Барин молчал – так полагалось.
– Он что, наподобие зомби? – спросил подошедший Семен.
Вот Сеня мужик простой, кроме футбола, ничем не интересуется, а понимает. А может, в родной деревне в детстве еще застал эту игру.
Черный барин, восставший из гроба – посланец смерти. Умрун. Именно так первоначально именовалась игра, и только потом, когда смысл ее забылся, название трансформировалось в «Мавруха». А не наоборот, как предполагали некоторые фольклористы.
А если здесь появился умрун, должны быть и те, кто наслал его на людей.
Темная тень плавно прошла над головами зрителей. Евстолия машинально потянулась за зонтиком.
Но сегодня не должно быть дождя.
Тень, кружившая по земле, была недостаточно велика, чтоб принадлежать дождевой туче. Но она быстро увеличивалась, потому что снижалось то, что ее отбрасывало.
Потом кто-то закричал – гораздо громче, чем при виде умруна, вылезавшего из надувной лодки. Люди задирали головы, указывали вверх. Поначалу казалось, что над игрушечной деревней парит огромная птица. Это было странно, потому что птиц таких размеров в Поволжье не водится.
Но того, что снижалось на толпу, не водится нигде.
Перепончатые крылья, зубастая пасть, поджатые когтистые лапы. Все как обещано. Реконструкция Зареченского ящера. Модель коего Золтан Сидоренков собирался представить на празднике. Вот и представил. Наверняка это и в программе обозначено, да кто ж программы у нас читает?
А пока кто-то кричал от ужаса, а кто-то старательно снимал кружащегося ящера со всех ракурсов и тут же выкладывал фотки в сеть, они появились.
Молодой человек в летнем льняном костюме – на ком другом костюмчик смотрелся бы мятым, а на нем – дизайнерским изыском, в шелковом шейном платке и в мокасинах – уж не из ящеричьей ли кожи? – поддерживал под локоток почтенную старую даму в длинном платье из лилового шелка, с кружевным воротом, скрепленным старинной брошью.
Золтан улыбался, поводя бровями, Ядвига смотрела невозмутимо.
Их появление со стороны часовни было встречено громким яростным лаем.
– Откуда здесь собаки? – недоуменно спросила Вайнонен. Она так ничего и не поняла.
Костров оглянулся на Катерину. Она опустила голову, ковыряя уличную пыль носком сандалии.
Еще миг – и ящер рухнет на толпу. Он, конечно, всего лишь модель, но закон симпатического действия никто не отменял. А в толпе многие помечены умруном…
Порыв ветра, такого сильного, что затрещали деревянные постройки, колесо ветряка закрутилось, как бешеное, а палатки и навесы сорвало с места, обрушился на деревню. Моментально забыв о ящере, люди кинулись ловить унесенные шляпы, пакеты и прочее незакрепленное имущество. Хозяева лотков сноровисто сворачивались. Небо потемнело, как внезапно темнеют глаза человека, охваченного яростью.
– Сейчас ливанет, – спокойно заметил Семен.
Евстолия раскрыла зонтик. Такие неожиданные смены погоды были свойственны местному климату, и Евстолия достаточно долго жила здесь, чтоб не удивляться.
Костров обратился к своим сотрудникам:
– Так, быстро идите к нашему стенду и помогите библиотекарше убрать книги. Потом ждите меня в машине. Вы, Софья, тоже с ними идите, мы вас подбросим.
Едва Семен, Евстолия и Вайнонен успели отчалить, как было сказано, ливануло так, словно музейная деревня находилась не в средней полосе России, а в тропическом лесу. Костров глянул вверх, но ничего не увидел. На чем бы не крепилась модель ящера, тросы или веревки оборвало еще порывами ветра. Гроза довершила остальное.
Может, Софья права, и былины не оригинальны. Но в истории про Тугарина Змиевича изложен универсальный рецепт борьбы с тварями, у которых бумажные крылья. Польет дождь – и он упадет. Этот, судя по направлению ветра, упал в озеро.