Страница 34 из 169
Снова протолкавшись к главной улице, Костров услышал, как его окликнули. Голос был женский, но, к счастью, это не Софья кинулась ему вдогон. А вот считать ли за счастье то, что заместительница все же последовала за начальством – это вопрос. Евстолия по жаре облачилась в платье-сафари из джинсовой ткани и сабо. С некоторым удовлетворением Костров заметил, что оберег из собачьей шерсти она не забыла. Несмотря на то, что синоптики твердили, что осадков не будет и на небе не видно ни облачка, Евстолия прихватила с собой зонт – не легкий, цветастый, от солнца, а большой, солидный, в черную и серую клетку. Что ж, народная примета «возьмешь с собой зонт – дождя не будет, забудешь – польет как из ведра», обманывала редко.
Костров поздоровался и спросил, как дела.
– Вот, сходила к нашему стеллажу.
– Народ есть?
– Берут книги, берут. На халяву и уксус сладок. – Из уст достойной немолодой дамы это прозвучало грубо.
– Будем искать, где выступают с нашим сценарием.
– Зачем искать? Я связалась с администрацией. Сейчас, – Евстолия глянула на часы, – половина двенадцатого. Скоро они должны пройти по улице мимо нас.
Костров кивнул. Так даже лучше.
Долго ждать не пришлось – о приближении возвестил гром колотушек. Зеваки, наблюдавшие за другими выступлениями, начали подтягиваться – поглазеть на новое зрелище. Костров напрягся, хотя старался этого не показывать. Вовсе не значит, что противник проявит себя именно сейчас. Но исключать этого нельзя. Поэтому он и предпочел подстраховаться заранее. Где-то тут, в толпе, должны быть ребята из общества охотников. И им обереги не нужны.
– Не спать! Не спать! – вопили зазывалы. – Все сюда! Все сюда! И не говорите, что ерунда, иначе будет большая беда!
«Напиши что-нибудь в духе раёшника, – сказал Костров Надточему, – не напрягайся, просто чтоб было более-менее в рифму».
Теперь, сообразно сценарию, обряженные в крестьянские рубахи актеры волокли на веревке своего собрата. На него была напялена волчья маска, и ему, можно сказать, повезло. По традиции «волка» должны были рядить в волчью шкуру, а сейчас для этого было слишком жарко. Если, конечно, в этой роли могла идти речь о везении. Особенно, если помнить, чем когда-то заканчивался обряд. Но и потом «волка» били взаправду, а не хлестали прутьями понарошку для вида, как сейчас.
– Гляньте, добрые люди, что сейчас мы делать будем, и не дивитеся нашей злости, что так провожаем мы незваного гостя!
– Не виноватый я, добрые люди! – возопил «волк». – Не губите, и счастье вам будет. Ничего я не сделал дурного, не брал ничего чужого, не тревожил ни пашен, ни брашен, да и сам я невыразимо няшен!
Волк определенно сбивался на рэп, возможно, так и было задумано.
– Вот животина, врет, как умеет, в лучших традициях Диснея! А сам день и ночь озорует, у своих соседей ворует, прыгнет на полок, схватит за бочок, уволокет в лесок и опосля молчок, типа, это не я, и вина здесь не моя! – Снова свист, гуделки и сопелки сопроводили удары. – Думал, попал на поварню, или в овчарню, на худой конец в пивоварню, а сам – на псарню. Тут-то его поймали. Схватили, связали, как бы своим ни прикидывался, в собаку не перекидывался. Собаки-то его отличили, в воровстве уличили…
Кажется, автор несколько перебарщивает в заимствованиях у великого уроженца Калязина. Впрочем, дедушке Крылову не привыкать.
– Не губите, на копья не берите, огнем не сжигайте, шанс на исправление дайте!
– Добро, жечь тебя не будем, совсем не погубим. Но не будет никакого толка от серого волка. Простить не простим, а хорошенько дубиною угостим, а еще березовой кашей, чтоб помнил наказание наше, и прогоним отсюда подальше, обещаем без всякой фальши!
И с гиканьем волка повлекли прочь, чтобы вновь повторить представление на другом конце улицы.
Ничего дурного не произошло.
– Ничего дурного не произошло. – Катерина стояла прямо перед ним, за ее плечом мячиком подпрыгивала Вайнонен. – Пока.
– И вам здравствуйте, – ответил Костров.
Сасагонова на сей раз облачилась в тунику защитного цвета и юбку-брюки. На запястьях красовались кожаные браслеты.
Никого из сотрудников ее музея поблизости не наблюдалось. Хотя по программе от Медвежьего Дола была представлена только что разыгранная «Лодка» и все. Нечего им было здесь делать.
На другом конце деревни возопили так, что Вайнонен вздрогнула.
– Этто что такое?
Евстолия снова глянула на часы.
– Сейчас свою программу представляют хозяева праздника.
С противоположной стороны приближалась процессия, более впечатляющая, чем игрецы с волком. Впереди всех шествовал «поп» с мочальной бородой, лихо размахивая кадилом из старого ботинка, позади выступали старухи-вопленицы, которые были такими же старухами, как поп – священнослужителем, а посередине…
– Ах, вот это что, – пробормотала Евстолия. – «Маврух».
– А что это? – заинтересовалась Софья. Наверняка в ее мозгу выстраивалось действо про некую Мавру.
– Такая же народная пьеса, как «Лодка». Но если «Лодка» – инсценировка песен про речных разбойников, то здесь у нас невесть как проникшее в крестьянскую среду «Мальбрук в поход собрался». В разговорном произношении Мальбрук превратился в Мавруха, как, собственно, Мальбрук образовался из Мальборо.
Словно в ответ похоронная процессия хором возопила:
Маврух в походе умер,
Он умер из земли.
Четыре офицера
Покойника несут.
И поют, поют, поют:
Веееечная ему память!
– Пусть барина положат на помост, как воина, четыре капитана, – прокомментировал Костров. Трактовка, предложенная Евстолией, его вполне устраивала. Судя по тому, что Катерина промолчала, она тоже не собиралась сообщать исходное название пьесы.
Четыре обозначенных офицера, в гусарских киверах, разномастных кителях и неизменных камуфляжных штанах, несли надувную лодку, прикрытую простыней. Они гудели басами:
Тучи, молнии над нами
с дождем.
Мачту подломило,
руль оторвало,
кормила нет.
Капитан сидит в каюте,
лоцмана сидят на баре,
плачут, рыдают,
смерти ожидают.
Ходили вместе, погибнем вдруг!