Ослепительный зверь

Судьба ящера сейчас никого не интересовала. Зрители, актеры, бабушки в спартаковских цветах, торговцы бросились прочь, ища спасения от ливня. На какой-то миг дома в этой деревне перестали быть экспонатами, а стали тем, чем должны быть – приютом от непогоды. Улицы превращались в ручьи, по которым плыли, размокая в воде, маски, кивера и прочая бутафория. В темном небе глухо грохотало.

Под дождем оставалось лишь четверо: мужчина и женщина с каждой стороны улицы. И еще три собаки – лохматый кавказец и два шустрых терьера. Из-за домов, отряхиваясь, выбежала старая борзая, ткнулась в ногу Катерины. Та погладила собаку по голове.

Еще одна женщина, в чьем костюме деловой стиль сочетался с нарядом доминатрикс, взирала на них, удобно расположившись на галерее усадьбы, когда-то любимой киношниками.

Ослепительный зверь

Приподнять книгу – не поднять ее,

На руках держать – не сдержать.

А по книге ходить – всю не обходить,

По строкам глядеть – всю не выглядеть.

Голубиная книга

Прежде чем пройти в служебное помещение, Костров прогулялся по залам, отведенным западноевропейскому искусству. Коллекция зарубежной живописи здесь сильно уступала русской, которая и вправду была одной из лучших в стране. В основном это были реквизированные из барских усадеб картины, приобретенные в позапрошлом веке, когда провинциальное дворянство, свершая туры по Европе, прикупало себе что-нибудь из старых мастеров. Живописные сливки уже были сняты государственными музеями, вельможами и промышленными магнатами. Опоздавшим достались анонимные немцы веков ХV – ХVI и итальянцы века галантного. Все эти «Видения Магдалины в пустыне», «Легенды о святом Евстафии», «Труды святого Элигия в его мастерской», а также разнообразные сцены из комедии дель арте и виды венецианских каналов нынче бы проходили по категории «наивное искусство». Основным их достоинством была подлинность. Шедевры, вроде затесавшейся среди анонимных немцев «Юдифи с головой Олоферна» Кранаха-старшего, а среди итальянцев «Моста Риальто» Каналетто, можно было счесть по пальцам одной руки, но Костров подле них не задержался. Не останавливался он и у сцен из комедий. Слишком уж это «дель арте» напоминало народные пьесы, разыгранные на фольклорном празднике.

Ничего страшного, кстати, в тот день не случилось, кроме того, что из-за сильнейшего ливня десяток машин застряло в грязи, повалило полдюжины деревьев и оборвало провода на ближайшей линии. Но такие вещи обычны в здешних местах, и люди, выругав клятых синоптиков, быстро о них забывают.

Зато по крайней мере прояснилась расстановка фигур. Ядвига предпочла примкнуть к Сидоренкову, в то время как Костров с Катериной волею судеб оказались на одной стороне. Анастасия Шмальц держалась особняком. Остальные не в счет, сколько бы их ни было – они определенно не понимают, какая игра здесь ведется. Покамест казалось, что установился некий паритет, но долго так продолжаться не могло. Многое зависело от того, решится ли Шмальц примкнуть к одному из альянсов, и Костров вызвался поговорить с нею лично. Доселе она держалась отчужденно, но это ничего не значило. С Катериной у Кострова отношения были, прямо скажем, не из лучших, но при необходимости они могли выступить против общего врага.

Он созвонился со Шмальц, и та предложила ему зайти.

И теперь он шел по анфиладам этого здания, единственного, которое в ХIХ веке в этом городе именовалось дворцом. И это при том, что в Итиль-городе имели дома старинные княжеские и графские роды. Но то были городские усадьбы, не более. Иное дело особняки новой знати, финансовой и промышленной. Тем нужно было поразить окружающих зрелищем невиданной в провинции роскоши. И первым среди них был сталелитейный магнат Барышников, прозванный «железным старцем». Он вложил в строительство астрономические по тем временам суммы, потребовав, чтоб ему «сделали богато». И стало так. Дворец на набережной являлся одной из главных достопримечательностей города. Разумеется, он со своими стадами кариатид, маскотами, вазонами и прочими атрибутами «богатого и красивого» был чудовищно эклектичен, но по сравнению с укуренным имением Длиннопястых являл пример гармонии.

Железный старец был много богаче, чем князья Длиннопястые в лучшую свою пору, и следы былой роскоши дворец его хранил до сих пор. Как уже говорилось, галерея изящных искусств была призвана служить музейной витриной города, и мраморы лестниц, венецианские зеркала, наборные потолки, титанические люстры, панели из красного дерева и карельской березы не могли исчезнуть полностью. Даже в конце прошлого века – годы более тяжкие для дворца, чем послереволюционные и военные, они не были расхищены полностью. Может быть, потому, что их было слишком много.

А вот картины – картины появились здесь в более поздний период, Барышников в них не вкладывался.

Обойдя избранные залы, Костров замедлил шаг у картины, висевшей подле резной дубовой лестницы, уводившей в правое крыло. Она называлась «Масленичные гулянья в Бамберге» и была написана не слишком удачливым подражателем то ли позднего Босха, то ли раннего Брейгеля. И, если отвлечься от топорной манеры исполнения, можно было понять, что эти масленичные гулянья были довольно жуткими. Особенно жуткой выглядела пляшущая в центре особь в саване поверх шутовского наряда, брадатой деревянной маске и с дудкой в руке.

Затем Костров поднялся по этой самой лестнице в служебную часть. По крайней мере, с секретуткой выяснять отношения не пришлось, она была в курсе, что встреча назначена.

Кабинет Шмальц резко контрастировал с ее имиджем «строгой дамы». Венская мебель, отлично отреставрированная, мягкий диван, пуфы, бисер, вышивки, бахрома, акварели на стенах, и все это каких-то блеклых цветов, от розоватого до бледно-зеленого, оттенка болотной ряски. Как будто комната кого-то из тетушек или незамужних кузин, кормившихся от клана Барышниковых, сохранилась в первозданном виде. Если здесь имелась какая-то техника, то она была успешно скрыта в шкафах или за гобеленами.

Сама Шмальц восседала не за письменным столом, а возле столика кофейного, покрытого кружевными салфеточками. Эта диспозиция как бы указывала на неформальный характер встречи. Хотя, конечно, обедом, а тем паче, чем-то крепче кофе, как в усадьбе Медвежих, здесь не угостят.