Страница 119 из 169
Мужчина и женщина были в одежде из некрашеного льна. На плече женщины сидела ласка. Ибо ласка, а не белка, как некоторые думают, единственный зверь, который может служить гонцом между мирами.
Они спустились с лестницы и медленно, очень медленно двинулись по направлению к костру.
Костров шагал так не ради торжественности момента. Он с трудом передвигал ноги. Ему было страшно. Он всегда знал, что рано или поздно это произойдет, что только ради этих мгновений он и появился на свет. Но это не отменяло страха. Его предшественник покинул мир глубоким стариком, и видовая память не подсказывала, зачем он это сделал. Тогда в том не было большой необходимости. Вероятно, профессор Костромин просто осознал, что сильно зажился и пора освободить место молодому воплощению.
Все смотрели на него. Профессор Костромин ушел без свидетелей, так что никто из живущих не видел, как это происходит на самом деле. Никто, кроме Катерины, видевшей это бессчетное количество раз. Может быть, поэтому Костров и возненавидел ее с первой встречи. Но это тоже ничего не могло изменить.
Во многих краях умирающее и воскресающее божество, чье чучело жгут на костре, представляют женщиной, и на праздниках Кострому представляет молодая девушка.
Но здесь, где изначальная древность слишком плотно смешалась с повседневной жизнью, знают, каков должен быть бог-жертва.
Катерина тревожно оглядывалась вокруг. Ее тоже беспокоила погода. Помимо дождевых туч, с реки наползал густой туман. Обычное дело в последний месяц лета, но сегодня не обычный день. Чтобы костер запылал, нужен небесный огонь.
Она протянула руку и помогла богу-жертве подняться по сложенным вязанкам. Ласка соскользнула с ее плеча и побежала прочь.
Прежде, чем улечься на вязанки, Костров в последний раз окинул взглядом собравшихся. Ему казалось, что он видит гораздо меньше человеческих лиц, чем вначале. Кто-то прикрылся личиной, кто-то обрел собственный облик.
Но Катерина была прежней. Она что-то проговаривала по-русски, по-мерянски, по-марийски, а то и на таких языках, что никто бы не узнал здесь. Костров разбирал только русские слова.
– Заря-Перуница, красная девица. Вынь ты, девица, отеческий меч-кладенец, достань панцырь дедовский, шлем богатырский, отопри коня ворона, выйди ты во чисто поле, а в чистом поле стоит рать могучая, а в рати оружью нет счета… – и снова переходила на непонятные языки.
И словно в ответ, наконец, дождевые облака раздвинулись, показался клок ясного вечернего неба. Туман отступил к реке.
Катерина спрыгнула с костра. Как по сигналу, собравшиеся затянули старинную погребальную песню:
Клали его во гробочек,
Зарывали его во песочек.
Помер наш батюшка, помер,
Помер, родимый наш, помер!
И тогда с ясного неба прянула молния такой яркости и силы, что все закрыли глаза или заслонились руками. И никто не увидел, ударил ли небесный огонь в грудь жертвы или прямо в костер. Когда все осмелились глянуть, костер уже пылал, и жертва с ним.
Встань, батюшка, встань!
Встань, родимый, встань! —
вновь грянул хор.
–
Калмонь-паз, собери его, возьми правой рукой, поставь возле себя с правого бока, покажи те тропы, где люди не ходят, где птицы не летают, там ходят лишь следов не оставляющие, зеленой бабочкой порхающие
, – проговаривала Катерина молитву Матери Смерти.
Время потеряло свое значение, настала ночь, но никто не заметил этого. Пусть они не исполняли ритуала прежде, но не смогли бы уйти прежде, чем огонь прогорит. И пели.
Нету ни ответа, ни привета.
Лежит во гробочке,
Во желтом песочке.
Встань, батюшка, встань!
Катерина обернулась. Как бы громко ни вопил хор, она услышала скрежет по камню, потом шаги.
Потом из полого холма, что по весне служил для испытания наследника, а раньше – для сборищ иллюминатов, вышла женщина в потертой кожаной куртке, перехваченной ремнями, и штанах, заправленных в сапоги. Ни меча, ни панциря, о которых поминал заговор, при ней не было. Только на ремне – устрашающего вида деревянная кобура.
Когда она приблизилась, хор смолк. В отсвете пламени было видно, что женщине лет за тридцать, у нее правильные черты лица, темные волосы скручены на затылке в узел, но надо лбом явственно виднеется белая прядь.
Фотографии этой женщины раньше можно было видеть на стенах музея, но теперь их не было, Флора постаралась. Но Катерине не нужны были фотографии, чтобы ее узнать.
– Здравствуйте, товарищ Берг, мы вас ждали.
«Марьяна Огняна!» – пискнул кто-то в толпе.
Женщина склонила голову к плечу.
– Екатерина Аркадьевна? Сколько лет, сколько зим…
– Сто с небольшим.
Женщина нахмурилась.
– Да? И что – опять?
Катерина развела руками.
– Опять. И племянников ваших уж нет, так что пришлось прибегнуть к крайним мерам.
Женщина по-прежнему хмурилась – мрачная, темная, в рыжих отблесках костра.
Наверное, сообщение о том, что ее родственников больше нет в этом мире, ей сильно не понравилось.
Катерина определенно чувствовала себя неловко. Постаралась отвлечь внимание.
– И как, товарищ Берг, нашли вы Агарту?
– Нашли, – сказала Марьяна Берг. – Лучше б не находили. Говорила я руководству – не надо Рериха этого слушать, он, может, и не шпион, он хуже, чем шпион, сам не понимает, что несет. Хорошо еще, успели определить до начала экспедиции, что никакая там не Шамбала, а совсем наоборот. А прочее в отчете написано. – Она хлопнула по брезентовому планшету, свисавшему с другого ремня. – А то, понимаешь, развели тут временные петли, мутации разные, некоторые товарищи вследствие перестройки организма вообще на поверхность выйти не могут… Ну ладно, что тут у вас?
И все, как по команде, вновь повернулись к костру.
Человеческое тело горит долго, и даже после многих часов остается обгорелый остов. А уж какую вонь издает сгорающая плоть, лучше и не поминать. Но сейчас все было иначе. Не было останков в прогорающем костре. Сгорела ли жертва полностью, так что и кости обратились в прах, или просто ушла из этого мира по тропе, где люди не ходят и птицы не летают, не оставив следов – кто мог сказать?
Зато среди тлеющих угольев лежала металлическая стрела, отливавшая алым золотом. Порождение небесного огня, обретшее нынешний облик в огне жертвенном.