Выкуп

Глава 39. Девяносто утров

Вера подарила нам календарь.

Огромный, настенный, с девяноста пустыми квадратами и надписью красным маркером:

«НОЧИ ВЫ УЖЕ ОТРАБОТАЛИ. ТЕПЕРЬ УТРА».

— Я не повешу это дома, — сказал Лев.

— Поэтому я уже повесила, — ответила Вера.

Календарь занимал половину стены в нашей кухне. Костя держал стремянку, бывшие коллеги из аудита открывали шампанское, отец сидел у окна и делал вид, что не видит слова «ночи».

Мы отмечали не годовщину — она была неделю назад. Повод придумала Вера: девяносто дней с того момента, как отец выписался из клиники и переехал в свою квартиру.

— Это мой праздник, — возмутился он. — Почему календарь про них?

— Потому что календарь с вашими девяноста днями без ставок был бы слишком нравоучительным, — сказала Вера. — Но поздравляю.

Она поставила перед ним торт. На белой глазури лежала шоколадная фишка с цифрой ноль.

Отец посмотрел на меня.

— Она всегда такая?

— Становится хуже.

— Я всё слышу.

— Для того и говорим.

Лев вошёл последним. Разговоры стали тише по старой привычке. Он снял пальто, увидел календарь и остановился.

— Костя.

— Я только держал стремянку.

— Снимите.

— Не могу.

— Почему?

— Милена Викторовна запретила.

Лев повернулся ко мне.

Я сидела на столешнице с бокалом, болтая босой ногой. Когда-то в его квартире я боялась занять лишнее место. Теперь половина кухни была завалена моими папками, а на холодильнике висел его список покупок, исправленный мной красной ручкой.

— Он остаётся, — сказала я.

— Здесь будут люди.

— Здесь уже люди.

— Нормальные люди.

Вера прижала ладонь к груди.

— Я оскорблена.

— Недостаточно.

Она просияла.

— Милена, твой муж наконец научился шутить.

— Нет, — сказал Костя. — Это была угроза.

Гости засмеялись. Лев подошёл ко мне, встал между моих колен и поцеловал в висок.

— Почему вы босиком?

— Я дома.

— Пол холодный.

— Вы проверяли?

Он провёл ладонью по моей ступне.

— Теперь да.

— Люди, — напомнил отец.

— Нормальные? — уточнила Вера.

Отец вздохнул и отрезал себе торт.

За столом оказалось тесно. Лев предлагал заказать ещё стулья, но я рассадила всех как получилось: Костя на табурете, Вера на подоконнике, двое аудиторов на диване из гостиной. Лев остался во главе стола и выглядел так, будто ведёт совещание, где повестка состояла из салата и унизительных историй.

— Расскажи про первую овсянку, — потребовала Вера.

— Нет, — сказал он.

— Он назвал её не едой, — начала я.

— Предательство внутри семьи.

— А потом съел?

— Нет. Заказал яйца.

— Слабак, — вынесла Вера.

Костя поднял бокал.

— За Леонида Сергеевича. Он пережил год брака, две внезапные проверки и смену гардеробной.

— Три проверки, — поправила я.

— О третьей он не знает.

Лев медленно повернул голову.

— Костя.

— Теперь знает.

Я смеялась так сильно, что пришлось поставить бокал. Отец смотрел на нас с выражением человека, которому всё ещё непривычно видеть Льва не угрозой, а частью шумной кухни.

Позже он позвал меня на балкон.

В июльском дворе кричали дети, на соседнем балконе сохло бельё. Отец опирался на трость, хотя врач разрешал уже ходить без неё.

— Нормально? — спросила я.

— Что?

— Столько людей.

— Устал. Но нормально.

Он достал из кармана маленькую карточку. На ней стояло девяносто чёрточек — по одной за каждый день без игры.

— Сам отмечал?

— Да.

— Почему не в приложении?

— Бумагу можно порвать.

Я поняла. Приложение казалось вечным, а он пока верил только в то, что можно уничтожить своими руками.

— Хочешь порвать сегодня?

— Нет. Оставлю.

— Почему?

— Не всё прошлое надо сжигать. Иногда полезно видеть, сколько прошёл.

Он убрал карточку.

— Воробьёв тебя не обижает?

— Папа.

— Я обязан спросить.

— Год назад ты сказал, что ничего мне не обязан.

— Это другое.

— Нет, то же самое. Но отвечу: не обижает. Иногда бесит.

— Взаимно, надеюсь.

— Ежедневно.

Лев появился в дверях балкона.

— Торт режут второй раз.

— Он уже разрезан, — сказала я.

— Вера нашла второй.

Отец ушёл первым. Лев остался рядом и закрыл дверь, отсекая шум.

— О чём говорили?

— Он спросил, не обижаете ли вы меня.

Лицо Льва стало неподвижным.

— И?

— Я сказала, что вы заставляете меня есть овсянку.

— Ложь.

— А ещё занимаете мою половину кровати.

— Вы спите поперёк.

— Потому что вы большой.

— Это жалоба?

Его ладонь легла мне на талию. Я почувствовала привычное тепло — уже не вспышку опасности, а приглашение.

— Наблюдение аудитора.

— Вы слишком много наблюдаете.

— Профессиональная обязанность.

Он наклонился к моему уху.

— Сегодня будет девяносто первая ночь.

— После полуночи — четыреста какая-то.

— Я считаю только те, когда вы остаётесь.

Я отстранилась.

— До сих пор?

— Нет. Сегодня начал.

— Из-за календаря?

— Хочу испортить Вере шутку.

Я поцеловала его сама. За стеклом Вера увидела и тут же подняла телефон.

— Она снимает, — сказал Лев.

— Пусть.

— Фото окажется в общем чате.

— Пусть.

— Ваш отец…

Я снова его поцеловала, и он перестал перечислять.

Когда мы вернулись, Вера вручила каждому по маркеру.

— Правила простые. Утро считается удачным, если вы не обсуждали развод, активы или овсянку до десяти.

— Тогда у нас не будет ни одного, — сказал Лев.

— Можно отмечать сердечком особенно удачные ночи.

— Нельзя, — одновременно ответили мы.

Отец подавился чаем.

Костя забрал у Веры маркер.

— Я повешу рядом огнетушитель.

— Зачем?

— На случай, если Леонид Сергеевич решит повторить ритуал.

Лев посмотрел на календарь, потом на меня.

— Девяносто дней?

— Выдержите?

— С вами — да.

Вера застонала:

— Слишком сладко. Срочно поссорьтесь.

Я взяла красный маркер и в первом квадрате написала:

«Утро № 1. Он не любит кашу. Я всё равно осталась».

Лев прочёл, забрал маркер и добавил ниже:

«Без срока».