След девочек

Глава 23

ГЛАВА 21

Макс замер. Всё в нём кричало: развернись и уйди как можно дальше от этой жуткой сцены. Удерживала его только злость, что закипала внутри. Даже после смерти преступник унизил и обесчестил девочку, отшвырнул безжизненное тельце, как сломанную вещь, которая больше не нужна.

Криминалист кивнул Максу.

— Я закончил. — Он явно принял Макса за коллегу.

На ватных ногах Макс обошёл ствол и остановился прямо перед мёртвым ребёнком.

Соберись, — заклинал он себя. — Она мертва, но, может быть, тебе удастся уберечь других детей от гибели. Ты должен сосредоточиться.

Он присел на корточки и повёл взглядом по маленькому телу, оглядывая раны, которыми оно было усеяно, тёмные следы удушения на шее…

Осмотр длился пять долгих минут. Потом Макс вернулся к Менкхоффу — тот стоял, прислонившись к дереву, и смотрел на него.

— Вы в порядке?

Макс остановился перед ним.

— Да, ничего. Все эти кровоподтёки, повреждения…

— Судмедэксперт говорит, их наносили на протяжении нескольких дней.

— Так я и думал. То есть после похищения он раз за разом…

— Я хочу, чтобы вы взяли в оборот Бенца. Сам я с ним зашёл в тупик, не говоря уже о том, что прокурорша устроит мне ад, если я снова возьмусь его допрашивать без единой улики.

Макс понимал. Хотя по-прежнему не верил, что Бенц причастен к похищениям.

— Ладно, — ответил он вяло, — попробую.

На лбу Менкхоффа на миг залегли глубокие складки.

— Вы уверены, что справитесь?

Макс хотел было возмутиться, но вынужден был признать: вопрос справедливый. Сейчас он и впрямь мало походил на энергичного сыщика.

— Честно говоря, не знаю. Может, просто отвык.

Менкхофф покосился туда, где сгрудились трое полицейских в форме и поглядывали на них. Он оттолкнулся от ствола.

— Идёмте-ка со мной.

Макс пошёл за главным комиссаром, который пробирался между деревьями к площадке с машинами. Когда они подошли, Менкхофф открыл водительскую дверцу тёмной «Ауди А6», мотнул подбородком через крышу на другую сторону:

— Садитесь.

Макс не понял, к чему это, но всё же послушался. Едва он устроился на пассажирском сиденье и закрыл дверцу, Менкхофф повернулся к нему и посмотрел так, будто пытался заглянуть ему в голову.

— Если всё, что я о вас слышал, не полная чушь, то вы не просто отвыкли.

— Это вы к чему? — отозвался Макс и тут же ощутил себя лицемером: он догадывался, куда клонит собеседник.

— Сейчас скажу. Поговаривают, у вас острый, как бритва, аналитический ум, и вы лучше большинства профессиональных профайлеров умеете влезть в башку этим чёртовым ублюдкам. В Дюссельдорфе вы с напарником в короткий срок раскрыли три необычных и крайне сложных дела, причём последнее даже… — Он оборвал фразу и покачал головой. — Ладно, неважно. Так или иначе, ваше имя знают не только коллеги в Северном Рейне — Вестфалии, но и…

— Может, всё-таки перейдёте к сути?

— Не бойтесь, сейчас перейду. — Он снова смерил Макса этим неприятно пристальным взглядом. — То, что я видел и слышал от вас со вчерашнего дня, так мало вяжется с тем, о чём я только что говорил, что я с трудом верю, будто передо мной тот же человек. Вы ведёте расследование спустя рукава, задаёте там и сям пару вопросов, строите догадки на уровне пивной, во что-то верите, во что-то нет — и явно без всяких оснований для того или другого…

— Минуточку, — невольно вскинулся было Макс, но Менкхофф поднял руку.

— Нет, сейчас говорю я. Потом можете высказаться сколько угодно, но сперва извольте меня выслушать. Если вам не нравится — выходите и проваливайте.

Он сделал короткую паузу, словно давая Максу время решиться. Макс не шелохнулся, и Менкхофф продолжил:

— Вы напоминаете мне очень талантливого, успешного гонщика, который попал в аварию и с тех пор от страха катается только на ручнике. В сухом остатке: с того момента, как Бенц вытащил вас на сцену, вы являете собой жалкое зрелище. И хотя мне, по большому счёту, плевать, я дам вам добрый совет — и насрать мне при этом на сочувствие к вашему положению и на всю ту психологическую болтовню, что вы, надо думать, выслушиваете месяцами. Возьмите себя наконец в руки. Хватит барахтаться в жалости к себе, стряхните эту травму с сестрой и вспомните о своих особых способностях, которые, чёрт побери, прямо-таки обязывают вас встать на защиту невинных, беззащитных людей — вроде того несчастного ребёнка там, снаружи. А если не хотите или не можете… — Он поднял руку и ткнул вытянутым указательным пальцем Максу в грудь. — Тогда заройтесь обратно в свои учебники и не тратьте больше моё время.

Тишина опустилась на салон, как тяжёлое одеяло. Макс слышал не только своё дыхание, но и дыхание Менкхоффа — и, как ни странно, не чувствовал ни злости, ни боевого задора, даже простого желания возразить. Внутри разливалось лишь то особое онемение, что охватывало его всякий раз, когда он терпел чувствительное поражение. Хотя происходящее поражением в прямом смысле не было — оно было хуже. Это было ошеломляющее осознание: Менкхофф, который лично сталкивался с ним лишь дважды и которого окружающие наверняка не заподозрили бы в таком таланте, как эмпатия, в эту минуту видел его яснее, чем он сам.

— Вы правы, — сказал Макс и лишь по вопросительному взгляду Менкхоффа понял, что прошептал это почти беззвучно. И повторил громче: — Я говорю, вы правы в своей оценке.

— И?

— Что — и?

— Что вы теперь будете делать?

Макс открыл пассажирскую дверцу.

— Думать.

С этими словами он покинул машину Менкхоффа, прошёл несколько метров до своей и вскоре тронулся с места.

Дома он лишь смутно помнил дорогу, которую только что проделал, — мысли неотступно крутились вокруг сказанного Менкхоффом.

Он налил себе стакан воды, поднял в гостиной рольставни и вышел на просторный балкон. Опершись предплечьями на перила, смотрел на горизонт. Над крышами окрестных домов уже проступали первые предвестники рассвета.

Хватит барахтаться в жалости к себе,

— сказал Менкхофф. Макс спрашивал себя, действительно ли это жалость к себе сковывала его, так глушила инстинкты и аналитическое мышление, что он понятия не имел, как двигаться по делу дальше. И даже на этот вопрос не находил ответа. Ему хотелось одновременно рыдать и кричать — а это опять же было не что иное, как проявление жалости к себе. Замкнутый круг, из которого он не знал, как вырваться.