Страница 34 из 63
Глава 22
Фальмонт сидел позади, и каждая неровность дороги заставляла меня сильнее прижиматься к его груди. Его рука, лежащая у меня на талии, была тяжёлой, как кандалы — будто не давала ни вдохнуть, ни пошевелиться. Лошадь мчалась быстро, копыта гулко били по земле, но мне казалось, что я застряла в ловушке, из которой не сбежать.
Я ненавидела этот запах — смесь железа, дыма и жжёной травы. Ненавидела спокойный, ровный ритм его дыхания у самого уха, в то время как моё сердце колотилось, как загнанная птица.
— Сидите ровнее, — его голос прозвучал слишком близко, почти в самую шею. — Иначе упадёте.
— Может, это было бы к лучшему, — вырвалось у меня сквозь зубы.
Он тихо усмехнулся. Усмешка была холодной, без тени веселья.
— Не льстите себе, леди Алфея. Я слишком долго искал вас, чтобы позволить бездарно разбиться о камни.
— Вы называете это «искал»? — я сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как в груди поднимается злость. — А я называю это охотой.
Его рука слегка сжала мою талию — не сильно, но достаточно, чтобы я поняла: он всё слышал, каждое слово.
— Возможно, вы правы, — он наклонился ближе, и я ощутила его дыхание на коже. — Но поверьте, дичь, которую я поймал, слишком ценна, чтобы её убивать.
— А люди в деревне? — Я с трудом сдержалась, чтобы не вырваться из его хватки. — Они — просто дичь, которую можно пустить на потеху вашим жнецам?
Фальмонт бросил на меня взгляд искоса, угол его губ дрогнул.
— Всё будет зависеть от вас, леди Алфея! — его голос звучал мягко, почти бархатно, но за этой мягкостью таился стальной капкан. — Помните, если вы откажетесь от своих слов, я откажусь от своих и отправлю к деревне отряд. И я не остановлюсь, пока не будут найдены и убиты все, даже дети.
Меня передёрнуло.
— Вы чудовище!
— Забавно, — его улыбка стала шире, а в глазах мелькнула жестокая насмешка. — Потому что раньше вы очень любили подобную охоту. И с куда большим удовольствием в ней участвовали.
— Это… ложь, — прошептала я, но мне не хватало твёрдости.
Его слова прорвались сквозь какую-то пелену в моей голове. И память хлынула водопадом.
Перед глазами возник костёр, дым и толпа. Крики. Слёзы. Люди, согнанные к подножию холма. Я стою выше всех, на пригорке, в белом плаще, слишком чистом для этого места. В руках — меч.
Кто-то из пленников поднял голову — мужчина с заросшим лицом. Он смотрит прямо на меня, и в его глазах нет мольбы, только отчаяние и ненависть. Я даю знак. Солдаты толкают его в спину.
Я слышу смех… свой собственный. И чувствую, как руки наливаются силой, когда я поднимаю клинок.
Удар — лёгкий, отточенный. Голова скатывается в пыль.
Толпа взвывает. Солдаты ликуют. А я улыбаюсь.
Я резко распахнула глаза. Мир качнулся, меня вывернуло наизнанку — грудь сжала тошнота, руки похолодели.
— Тише… — голос рядом был низким, властным, но неожиданно мягким.
Я не сразу поняла, что меня крепко держат. Сильная рука обвила за талию, притянула ближе, и я всем телом ощутила его — тепло, силу, холодный запах кожи и металла. Лорд Фальмонт.
— Всё в порядке? — Его дыхание скользнуло по виску. — Вы побледнели…
Фальмонт склонил голову чуть набок, в его голосе не было и намёка на сочувствие, только холодное любопытство.
— Это… — я заставила себя выговорить, — осознание того, чем мне придётся заплатить за свободу этих людей.
Он прищурился, а затем уголки его губ тронула тень улыбки.
— Неужели я вызываю у вас такие… сильные эмоции?
— Вы мне омерзительны, — прошептала я, и сама удивилась, как твёрдо прозвучали слова.
Фальмонт рассмеялся — низко, спокойно, так, будто услышал приятную новость.
— Что ж, тем хуже для вас, леди Алфея. Потому что я и не думаю отказываться от нашей сделки.
Я вскинула голову, с отчаянием бросив вызов его взгляду:
— И что же? Возьмёте меня в ближайшей постоялой харчевне?
— Нет, конечно, — он говорил с показной мягкостью, словно объяснял очевидные вещи. — Леди Мор’Эйн заслуживает большего. Я подожду до возвращения во дворец.
Слова ударили больнее, чем плеть. Не обещание, а приговор, произнесённый ласковым голосом. От них по коже побежал холод, будто меня лишили воздуха, будущего, права выбора. И в этой наигранной мягкости звучало самое страшное — уверенность. Он уже решил за меня. Уже воздвиг золотую клетку, в которую собирался посадить под аплодисменты двора.
Я улыбнулась одними губами, лишь для вида, а внутри всё сжалось в тонкую пружину. И эта пружина готова была сорваться — не сегодня, не завтра, но тогда, когда настанет час.