Страница 11 из 27
— О, Зайка, — он засмеялся, и его смех был обещанием всего, чего я боялась и жаждала одновременно. — Это ты со мной не справишься. Но пытаться будем. Очень… усердно будем пытаться. До седьмого пота.
Он наконец отпустил меня, резко, будто отрывая присосавшуюся пиявку. Отсутствие его тепла, его веса было подобно падению в ледяную пропасть.
— Доешь и выходи. Дров нужно поколоть. — Он шлёпнул меня ладонью по бедру, звонко, фамильярно, по-хозяйски, и направился к двери, натягивая по пути простую рубаху.
Я сидела, дрожа, пытаясь привести в порядок дыхание и мысли. На шее влажным пятном сиял след от его языка. Ниже пояса всё было мягким, готовым, предательски отзывающимся на каждый эхо-импульс от его прикосновений.
Арсений, не поднимая головы от чертежей, сухо констатировал:
— Коэффициент вовлечённости стремительно растёт. Интересно, какой будет точка кипения.
Я посмотрела на него, потом на дверь, за которой скрылся Семён. Дров нужно поколоть. Да. И я чувствовала, как во мне уже занесён тяжёлый, неумолимый топор желания. И первой расколотой окажется вовсе не полено, а все мои жалкие попытки сохранить контроль.
Школа страсти переходила к практическим занятиям. И преподаватель взял меня в свою личную группу. На самое интенсивное обучение.
Дрова. Обычные, колотые поленья, сложенные под навесом сбоку от дома. Оружие. Инструмент. Предлог. Семён уже ждал, опираясь на огромный колун. Без рубахи. «Блиин, он такой… Я тут итак на нервах. Обязательно быть почти голышом?» Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь хвойный полог, играли на его торсе, подчёркивая эту дикую красоту и необузданную силу. Он смотрел на меня тем же оценивающим, голодным взглядом, что и на кухне.
— Ну что, помощница? Покажу азы.
— Я не собираюсь рубить дрова, — заявила, останавливаясь в паре метров от него. Дистанция безопасности. Смехотворная, конечно, но, что есть.
— Конечно, нет, — усмехнулся он. — Ты будешь их подавать. А я буду рубить. Работа парная. Требует синхронности. Чувство партнёра.
Он выпрямился, и его тень накрыла меня. В руке он легко, будто пёрышко, перевернул тяжёлый колун.
— Бери полено. Держи вот так. — Он взял толстое полено и поставил его вертикально на плаху. Его большие руки закрыли дерево почти полностью. — Уверенно. Не дрожи. Дрогнешь — можешь остаться без пальцев. Или я щепкой получу.
Я медленно подошла, взяла следующее полено. Дерево было шершавым, холодным. Я поставила его, как он показал, стараясь, чтобы руки не дрожали. Он стоял так близко, что на мою кожу, казалось, исходит тепло от его тела, как от раскалённой печки.
— Вот так, — одобрил он, и его голос прозвучал прямо над моим ухом. Он поднял колун. Мышцы на его руках и спине напряглись, превратившись в монолитную скульптуру из плоти и силы. Я замерла, заворожённая этой демонстрацией мощи. Колун со свистом опустился, рассёк полено с громким, сочным ХРРРАС! Две половины упали по сторонам.
—Видишь? Чисто. Сила должна быть направленной. Точечной. — Он вытер лоб тыльной стороной ладони. — Подавай следующее.
Мы вошли в ритм. Я ставлю. Он рубит. Хрясь! Я ставлю. Хрясь! Каждый удар отдавался в землю под ногами. Каждый раз, когда я наклонялась за новым поленом, я чувствовала его взгляд на себе, тяжёлый, как прикосновение. Он изучал изгиб моей спины, движение бёдер, как будто читал по ним что-то, понятное только ему.
— Ты знаешь, — сказал он, рубя очередное полено, — что самое сложное для зверя?
— Что? — выдохнула я, уставившись на его работающие мускулы предплечья. Кажется мысли мои уносили меня в неприличную сторону.
— Контроль. Сдерживать силу, когда она рвётся наружу. Когда каждый инстинкт кричит: взять, схватить, прижать. — Он вонзил колун в плаху и повернулся ко мне. Его грудь тяжело вздымалась. Пот стекал по шее, исчезая в тёмной линии тени, ведущей под пояс штанов. — Сдерживаться, это мука. Но в ней есть свой кайф.
Он сделал шаг ко мне. Запах от него теперь был концентрированным — пот, дерево, дикая, непокорённая мужская суть.
— Зайка, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучала не насмешка, а нечто серьёзное, почти суровое. — Ты играешь с огнём, зайдя в эту чащу. Ты понимаешь это?
«Можно подумать, у меня был выбор». Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Сердце колотилось где-то в горле.
— Огонь можно потушить. А можно… дать ему прогореть. До конца. До чистого пепла. И в этом пепле родится что-то новое.
Его рука поднялась. Он провёл тыльной стороной пальцев по моей щеке. Шероховатая кожа, запах смолы и железа. Я вздрогнула, но не отпрянула.
—А если не хочу тушить, — прошептала я, сама удивляясь своим словам.
Его глаза вспыхнули. В них читалось одобрение, жажда и та самая боль от сдерживания, о которой он говорил.
— Тогда не отступай, — сказал он тихо, но так, будто это был закон. Его рука скользнула с щеки на шею, обхватив её. Не душил. Владел. Его большой палец лёг на мой пульс, который бешено стучал под кожей. — Не отводи глаз. И… не бойся того, что почувствуешь.
Он наклонился, медленно, давая мне время отпрянуть, крикнуть, ударить. Я ничего не сделала. Я только смотрела в его глаза, исчезая в их тёмной, бурлящей глубине. Его губы коснулись моих. На этот раз это было нежнее, ласковее, трепетнее. «Если так можно сказать о медвежьем поцелуе». Твёрдое, влажное, неумолимое. Губы его были слегка обветренными, сильными. Он не торопился, исследуя, пробуя, заставляя каждую клеточку моего тела осознать этот контакт. Я почувствовала его вкус, древесный, пряный, с металлическим привкусом чего-то дикого.
И тогда во мне что-то сорвалось с цепи. Я ответила. Накопившееся напряжение, страх, любопытство, возбуждение, всё вырвалось в этом ответном движении. Я вцепилась пальцами в его волосы, грубые и густые, и притянула его ближе, глубже в поцелуй. Раздался низкий, победный рык, зародившийся у него в груди и перешедший в мои губы.
Его вторая рука обхватила мою талию, прижала к себе так сильно, что я ощутила каждый мускул его живота, каждую пугающую и манящую выпуклость ниже. Он был твёрд, как скала, и горяч, как кузнечный горн. Я почувствовала головокружение от нехватки воздуха и от этого всепоглощающего ощущения.
Он оторвался от моих губ, его дыхание было тяжёлым и неровным. Глаза горели уже не угольками, а полновесным пламенем.
— Вот, — прохрипел он. — Вот она. Искра. Теперь посмотрим, что из неё разгорится.