Синкуб

— Я собрал все твои альбомы, даже самые редкие, — с застенчивой гордостью добавил он. — У меня есть даже самый первый сингл, который вышел тиражом всего в тысячу копий. Нашёл его на форуме коллекционеров, отдал половину зарплаты — и ни разу не пожалел.

— Ты действительно преданный слушатель, — тихо сказала Аля. В её голосе прозвучало что-то похожее на искреннее удивление.

— Это больше, чем увлечение, — покачал головой Иван. — Твоя музыка помогла мне пережить самые сложные моменты жизни. Когда умерла бабушка. Когда мы с родителями чуть не потеряли квартиру из-за кредита. Когда я сломал руку и боялся, что больше не смогу работать… Каждый раз твои песни были рядом. Как будто ты точно знала, что сказать.

Он замолчал, внезапно осознав, что, возможно, сказал слишком много. Выставил себя наивным, почти одержимым поклонником — перед человеком, для которого такие признания наверняка были привычными. Но Аля не выглядела ни смущённой, ни скучающей. Она смотрела на него с новым выражением — смесью удивления и оценивающего интереса.

— Это очень приятно слышать, — сказала она, и голос её стал мягче. — Когда пишешь песни, никогда не знаешь наверняка, найдут ли они отклик. Услышат ли люди то, что ты на самом деле хотела сказать.

Она протянула руку и осторожно коснулась его ладони. От этого тёплого, почти интимного прикосновения у Ивана закружилась голова.

— Расскажи мне о своих любимых песнях, — попросила Аля. — О тех, что значат для тебя больше всего.

И Иван рассказывал — сбивчиво, перескакивая с одного на другое, забывая о смущении. О том, как слушал «Холодную весну» после расставания с Настей — своей единственной по-настоящему серьёзной девушкой. О том, как «Лестница в пустоту» звучала в наушниках, когда он ночевал на вокзале, опоздав на последнюю электричку после концерта в Подмосковье. О том, как строчки из «Безымянных» крутились в голове, когда он стоял у могилы бабушки под проливным дождём.

Аля слушала — иногда задавая уточняющие вопросы, иногда просто кивая. Время от времени, когда Иван особенно увлекался, она бросала быстрый взгляд на браслет-часы. В такие мгновения её лицо на долю секунды становилось отстранённым, словно она мысленно переключалась на нечто другое, более важное. Но Иван, поглощённый собственными воспоминаниями, этих коротких изменений не замечал.

— Знаешь, — сказал он наконец, чувствуя странную лёгкость от выговоренных признаний, — иногда мне кажется, что твои песни понимают меня лучше, чем кто-либо из живых людей. Глупо, да?

Аля покачала головой, и тёмные волосы мягко качнулись вслед за движением.

— Не глупо, — ответила она. — Музыка часто становится мостом между людьми. Она передаёт то, что невозможно выразить простыми словами.

Что-то в её тоне заставило Ивана поднять глаза. Он поймал на себе её взгляд — странный, оценивающий, будто она проверяла его пригодность для чего-то, о чём он не имел ни малейшего представления. В глубине глаз мелькнул холодный, аналитический блеск, совершенно не сочетавшийся с тёплой интонацией. Это длилось лишь мгновение: Аля моргнула — и выражение исчезло, уступив привычной мягкости.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказала она, поднимаясь. — Я зайду позже, с обедом.

Иван кивнул, внезапно ощутив усталость после долгого разговора. Аля забрала поднос и направилась к двери. Уже на пороге она обернулась:

— Спасибо, что рассказал мне всё это. Не каждый день удаётся узнать, что твоё творчество действительно меняет чьи-то жизни.

Дверь закрылась. Иван откинулся на подушки, переполненный странным чувством — смесью эйфории от близости к своему кумиру и неясного беспокойства, причины которого он не мог определить. Что-то в поведении Али казалось ему не совсем естественным, словно за маской искренней заинтересованности скрывалось нечто иное — холодное, расчётливое, нацеленное на свою цель. Но, возможно, это всего лишь паранойя, подумал он. Или зависть к той другой, настоящей жизни, которая ждала её за пределами этой комнаты, этого временного пузыря, где он был центром её внимания.

За дверью Аля остановилась, осторожно поставила поднос на столик в коридоре и достала телефон. Пальцы быстро набрали сообщение:

— Он полностью доверяет. Начинаю вторую фазу сегодня вечером.

Отправив текст, она стёрла его из истории сообщений и, подхватив поднос, направилась на кухню. Лицо оставалось спокойным; лишь в глазах мелькал тот самый холодный огонь, который Иван заметил, но не смог — или не захотел — распознать.

К вечеру шестого дня Иван наконец почувствовал в себе достаточно сил, чтобы выбраться из гостевой спальни. Кости больше не ныли, мышцы перестали ощущаться чужими, а странная боль в груди — та, что приходила с кошмарами о ноже и тёмном переулке, — утихла до едва заметного покалывания. Он осторожно прошёлся по комнате, проверяя равновесие, затем приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Тишина квартиры, нарушаемая лишь отдалённым городским шумом, казалась плотной.

Он вышел, ступая почти бесшумно, словно опасаясь, что его поймают на запретном действии. Просторный коридор с мягким ковром под босыми ногами тянулся в обе стороны. Направо, как он помнил, была гостиная — та самая, где он очнулся в первый день. Иван выбрал этот путь, ведомый не столько любопытством, сколько желанием стряхнуть с себя ставшую тягостной неподвижность.

Стены были увешаны фотографиями в строгих рамках: концертные снимки Али, портреты известных фотографов, несколько абстрактных картин в тёмных тонах. Иван шёл медленно, разглядывая детали этого мира, в который попал по невероятному стечению обстоятельств. Роскошь не была навязчивой, но ощущалась во всём — в качестве материалов, в выверенности композиций, в точном сочетании цветов и фактур. Интерьер человека с безупречным вкусом и неограниченными возможностями.

Подойдя к гостиной, Иван услышал лёгкий звон стекла и почти неуловимый шорох ткани. Он замер — и в этот момент женский голос, глубокий и бархатный, от которого замирали тысячи поклонников, окликнул его по имени:

— Иван? Ты уже на ногах? Заходи.

Он глубоко вдохнул и шагнул внутрь. Гостиная тонула в приглушённом свете настольных ламп, создававших островки тепла в полумраке. Окна от пола до потолка открывали панораму ночной Москвы — мерцающую россыпь огней, уходящую за горизонт. Но всё это мгновенно отступило на второй план.