Синкуб

— О, вы заметили! — Липницкий оживился, довольный возможностью показать наблюдательность. — Это его особенность. В то время как большинство фанатов выходят выжатыми, но счастливыми, он всегда кажется… ну, будто подзарядился. Прямо светится изнутри. Мы даже шутим, что он вампир наоборот: не забирает энергию сам, а получает её.

Ирония Ордынцева не задела. Если бы Липницкий понимал, насколько близко подошёл к правде, он бы не шутил.

— А что ещё вы знаете об этом Иване? — Ордынцев следил, чтобы интерес выглядел случайным, но внутри уже поднималось то, что он предпочитал не называть вслух.

Липницкий пожал плечами:

— Немного, если честно, — он качнул головой и снова посмотрел туда, где фигура Ивана терялась в потоке зрителей. — Он не из тех, кто живёт фан-клубом: флешмобы, рецензии, споры на форумах. Наоборот — держится в стороне, почти незаметный. Просто приходит на каждое выступление — с поразительной регулярностью, без единого пропуска, — занимает своё место в десятом ряду и молча впитывает… ну, атмосферу, наверное. А потом сразу уходит, не задерживаясь ни минуты. Словно у него всё по расписанию.

Он помолчал, подбирая слова, и взглянул на Ордынцева — явно решая, стоит ли продолжать. Но любопытство пересилило.

— И ещё странное. Я много раз замечал: если кто-то садится рядом с ним, особенно девушки, они через какое-то время начинают выглядеть уставшими — даже если только что были полны сил. Сначала думаешь: обычная усталость — шум, духота… Но у остальных такого нет, а рядом с ним — стабильно. Был случай: наша активистка Катя прямо во время концерта потеряла сознание. Просто отключилась — хорошо, что сидела, а не стояла в фан-зоне, иначе упала бы. Потом, когда пришла в себя, говорила, что будто «выкачали всю энергию». А он, Иван, наоборот, был совершенно спокойный — словно даже не заметил.

Ордынцев слушал, не позволяя лицу отреагировать, но внутри крепла уверенность: всё укладывалось в формулировки из закрытых клановых отчётов по диким экземплярам. Он вспомнил описание «энергетической ямы» — поля, возникающего у неинициированных инкубов в моменты сильных эмоциональных всплесков, например на массовых мероприятиях. Большинство людей компенсировали потери за счёт общего фона, а у тех, чья психика тоньше или здоровье слабее, случались провалы — вплоть до кратковременной потери сознания. Именно поэтому клан так тщательно фильтровал своих и держал популяцию под контролем.

— Ещё он вечно один, — продолжал Липницкий уже увереннее. — Ни друзей, ни подруг. Иногда кажется, что он вообще никого вокруг не замечает — только сцену и Алю. Но если к нему обратиться, отвечает очень вежливо, даже с каким-то… не знаю, старомодным уважением. Девушки некоторые говорят: скучный, шутить не умеет. Хотя внешне, как я уже говорил, парень приятный. Пытались его «вытащить» после концерта — посидеть где-нибудь, пообщаться, — но он всегда отказывается. То «дела», то устал, то спешит домой.

Ордынцев мысленно отмечал: сдержанность, минимум контактов с сообществом, отсутствие явных конфликтов — и при этом заметное влияние на окружающих. Всё это складывалось в портрет типичного дикого инкуба: не имея представления о собственной природе, он воздействовал на людей рядом, оставляя после себя слабость и смутное опустошение. Именно из таких историй, если их не гасить, и рождаются слухи об «энергетических вампирах», которыми пестрели жёлтые газеты в девяностых, а позже — форумы любителей заговоров.

— А как давно он начал так активно ходить на концерты? — спросил Ордынцев, прикидывая, можно ли отследить динамику пробуждения.

— Сколько себя помню, — ответил Липницкий без паузы. — Я в фан-клубе два года, и Иван уже тогда был завсегдатаем. Говорят, и раньше ходил. Тогда Аля выступала в малых клубах, так что он мог быть одним из первых поклонников. Но даже тогда — всегда один. Я пытался пробить его по соцсетям — пусто. Есть страничка, но скучная: ни фотографий, ни друзей. Пара записей и редкие лайки под постами о новых альбомах Али.

— Соседи или родственники? — не отступал Ордынцев.

— Про родственников ничего не знаю, — пожал плечами Липницкий. — На форумах, где обсуждают всё подряд — вплоть до домашних животных, — он в разговоры не лезет. На вопросы про семью реагировал как-то странно. Соседи… однажды мы пытались поздравить его с днём рождения: нашли адрес через билеты, отправили открытку. Он потом сам подошёл и попросил не делать так больше. Сказал, что не любит лишнего внимания. Немного не по себе, если честно.

Ордынцев мысленно усмехнулся: признаки сходились. Полная закрытость, стремление свести социальные контакты к минимуму — и при этом фиксация на объекте желания, источнике энергии. В данном случае — на Алевтине. Это могло быть и врождённой склонностью, и формой импринта, характерной для диких инкубов. Без наставничества и ритуала посвящения они нередко сами выбирали себе «якорь», формируя одностороннюю, почти религиозную связь. Иногда это заканчивалось безобидным фанатизмом, иногда — вспышками ревности, насилия или отчаяния.

— Проблем с законом не было? — уточнил Ордынцев, зная, что именно такие тихие типы порой оказываются способными на совершенно немыслимое.

— Ни разу, — ответил Липницкий. — Сам удивлялся. Обычно у таких одиночек рано или поздно возникают мелкие неприятности — ссоры, драки, что угодно. Но Иван — как тень. Даже соперничества внутри фан-клуба не возникало, хотя, вы же знаете, там каждый второй с ярко выраженной потребностью быть первым. А он приходит, садится на своё место, смотрит концерт и уходит. Всё.

Ордынцев опустил взгляд на экран телефона. Система распознавания лиц завершила анализ, подтверждая слова Липницкого. Иван Сваргин: слесарь, место работы — небольшой завод на окраине, жильё — блочная квартирка в спальном районе, двое родителей, контакты — ноль. Почти полная пустота, если не считать навязчивой привязанности к Але.

Была и ещё одна деталь, которую Ордынцев осознал только сейчас. На своих немногочисленных фотографиях с концертов Сваргин стоял чуть поодаль от основной массы фанатов, избегал групповых снимков и даже в плотной толпе держался отдельно, словно вокруг него существовала зона свободного пространства. Иногда это бросалось в глаза даже визуально — люди невольно обходили его, не приближаясь ближе, чем на метр.

«Блокирующее поле», — отметил Ордынцев, вспоминая один из учебных кейсов для молодых охотников. Такой эффект иногда возникал у неинициированных.