Синкуб

Каждое слово Липницкого лишь укрепляло подозрения. Классическая картина непроизвольного энергетического истощения: люди рядом с необученным инкубом быстро слабели, становились вялыми, теряли интерес. В отличие от суккубов, работающих с эмоциями и желанием, инкубы нередко поглощали саму жизненную силу напрямую — особенно если не умели управлять способностями.

— Вы знаете, где он живёт? Чем занимается в свободное время? — продолжил болтать Ордынцев, не отрывая взгляда от удаляющейся фигуры Ивана, — чтобы не вызвать подозрений у Липницкого.

— Ну, как я говорил, работает слесарем на каком-то машиностроительном заводе, — тот заметно занервничал от такого интереса. — Живёт, кажется, в спальном районе, с родителями. Самый обычный парень, если не считать странной одержимости Алей. Он покупает каждый её альбом, собирает интервью, вырезки из газет. Говорят, вся комната обклеена её постерами. Влюблён без памяти. Но это ведь не преступление, правда? Мы здесь все немного влюблены в Алю, — он натянуто рассмеялся, пытаясь разрядить обстановку.

Ордынцев не отреагировал. Лицо оставалось неподвижным. Лишь в глубине взгляда проявлялось холодное напряжение. Слесарь с завода. Живёт с родителями. Обычный парень. Всё это могло быть правдой — и одновременно прикрытием. Потому что за ним скрывался дикий инкуб, способный нарушить баланс системы, которую Ордынцев выстраивал годами.

— Вас познакомить? — неожиданно предложил Липницкий, неверно истолковав молчание. — Он ещё не ушёл, могу его подозвать. Думаю, он будет рад узнать, что продюсер Али обратил на него внимание.

Внутри Ордынцева поднялось раздражение. Эта мелкая деталь механизма даже не понимала масштаб происходящего.

— Нет, — сказал он.

В одном слове было достаточно холода, чтобы Липницкий невольно отступил на полшага.

— В этом нет необходимости.

Ордынцев ещё раз посмотрел к выходу, где Иван почти исчез из виду. Неприметная фигура, обычное лицо, простая одежда. Идеальная маскировка для существа, способного изменить расстановку сил. Возможно, именно эта обыденность и позволяла ему оставаться незамеченным.

Губы Ордынцева сжались в тонкую линию. Возникло знакомое чувство — то, что он испытывал всякий раз, когда в его сфере контроля обнаруживалось нечто неучтённое и неподвластное. Почти отторжение, смешанное с настороженностью. Как если бы в собственной гостиной он обнаружил ядовитое животное: пока неподвижное, но потенциально смертельное.

— Благодарю за информацию, Виталий Андреевич, — сказал Ордынцев, давая понять, что разговор окончен. — Продолжайте работу с фан-клубом. И если Иван Сваргин привлечёт ваше внимание чем-то необычным — сразу сообщите мне.

— Конечно, Георгий Савельевич! — Липницкий вытянулся, словно перед начальством. — Вы всегда можете на меня рассчитывать. Хотя, честно говоря, не думаю, что в нём есть что-то особенное. Он просто очень любит Алю. Как мы все.

Ордынцев не ответил. Отпустив Липницкого жестом, он ещё раз взглянул туда, где исчез Сваргин.

«Просто очень любит Алю», — повторил он мысленно, без тени иронии.

Если бы речь шла о человеческом обожании, Иван был бы всего лишь ещё одним донором. Но он выходил за рамки. А всё, что не укладывается в схему, подлежит либо коррекции, либо устранению.

Какой вариант применить к дикому инкубу, Ордынцев пока не решил. Но он знал точно: игнорировать эту аномалию нельзя. Слишком велик риск для системы. Слишком высока цена ошибки.

Аля должна оставаться в центре внимания. Единственной фигурой, притягивающей толпу. Единственным сверхъестественным элементом, доступным массовому взгляду. Иван Сваргин — кем бы он ни оказался на самом деле — представлял угрозу этому порядку. А с угрозами Ордынцев умел обращаться. Столетия практики давали о себе знать.

Он шёл по служебным коридорам «Метрополя» с той сдержанной уверенностью, которая отличала его даже в повседневной одежде. Тусклый свет, бетонные стены с облупившейся краской, запах пыли и технических помещений резко контрастировали с блеском зала, который он только что покинул. Музыка за кулисами звучала глухо, как далёкий шум, но даже сквозь стены он ощущал остаточное напряжение — след недавнего сбора энергии.

Охранник у служебного входа едва заметно кивнул Ордынцеву, не требуя пропуска. Служба безопасности, как и технический персонал, знала его в лицо — не как формального продюсера Али, а как человека, чьи распоряжения не обсуждаются. Ордынцев ответил тем же кивком — сухим, без выражения.

Он прошёл мимо гримёрок танцоров, аппаратной звукорежиссёров, комнаты отдыха музыкантов. Его присутствие действовало без слов: разговоры затихали, движения становились собраннее, на лицах появлялись выверенные улыбки. Никто не знал точно, кем он был, но все понимали — с такими лучше не вступать в конфликт.

Коридор упирался в дверь с простой табличкой: «Аля». Без предупреждений и знаков исключительности — сдержанность без намёка на пафос. Из-за двери доносились приглушённые звуки: негромкая музыка, шорох ткани, звон стекла. Ордынцев не стал стучать. Он просто повернул ручку и вошёл — как человек, привыкший считать любое пространство своим.

Гримёрная была небольшой, но продуманной до мелочей. Винтажная мебель в стиле ар-деко, тёмные обои с едва различимым узором, мягкий свет, превращающий процесс гримирования в почти театральное действие. Центральное место занимало большое зеркало в массивной раме, окружённое лампами с тем самым светом, который не прощает ошибок.

Аля сидела перед зеркалом и снимала сценический макияж. Платье она уже сменила на шёлковый халат тёмно-синего цвета с серебряной вышивкой — отголосок сценического образа, но в более личном варианте. Движения были медленными, отточенными. Лицо в отражении выглядело отстранённым, словно часть её внимания всё ещё оставалась в зале.

Она заметила Ордынцева в зеркале раньше, чем он заговорил. Их взгляды встретились в отражении — без удивления, без приветствия.

— Ты видела его? — без вступлений спросил Ордынцев, закрывая дверь. Голос был тихим, но в нём уже слышалось напряжение. — Неинициированного инкуба в зале?

Аля продолжала стирать макияж, будто вопрос не требовал спешки. Ватный диск скользил по коже, снимая слой за слоем — вместе с образом, предназначенным для публики.

— Да, — ответила она спустя паузу. — Видела.

Голос звучал ниже сценического, с хрипотцой после выступления.

— Что это?