Синкуб

— А она заметит, — перебил Иван. — Уверен, суккуб её уровня почувствует изменения в твоём теле раньше, чем это станет видно.

— Тогда тем более нельзя ждать! — в голосе Ольги прорвалось отчаяние.

Иван поднялся с кровати и начал ходить по комнате, сжимая и разжимая кулаки. Ольга знала эту привычку: так он всегда делал, когда пытался сосредоточиться.

— Мы поступим так, как договаривались, — наконец сказал он, остановившись перед ней. — Послезавтра, во время… внезапного концерта в «Олимпийском». Ты по-прежнему «больна ангиной» и не можешь петь. Алевтина будет слишком занята подготовкой, чтобы замечать странности. Ордынцев всегда присутствует на таких мероприятиях — тоже не станет вникать. Мы соберём самое необходимое, билеты у нас уже есть. Уедем и затеряемся.

Ольга медленно кивнула, понимая логику. Но внутри всё сжималось от страха: что, если не успеют? Что, если Алевтина или Ордынцев почувствуют перемены раньше, чем они уйдут?

— Стрептопенинск, — произнесла она, словно убеждая саму себя. — Дом Каглицких. Мама рассказывала о нём. Он стоит на окраине города, в старой части, где почти никто не живёт. Его обходят стороной — считают проклятым. После истории с исчезновением моих тёток местные туда боятся даже подходить.

— Я обдумал. Звучит как подходящее убежище, — Иван сел рядом и обнял её за плечи. — Там нас не станут искать.

— Не сразу, — возразила Ольга. — Ордынцев не глуп. Он знает о моей связи со Стрептопенинском. Но пока будет искать нас в Москве или других крупных городах, у нас появится время. Время понять, что делать дальше. Как защитить ребёнка.

Ребёнок. Слово прозвучало непривычно. До этого они говорили о синкубе, о существе, которое нужен Ордынцеву. Но теперь Ольга произнесла простое человеческое слово — и оно меняло всё.

Иван положил ладонь ей на живот — плоский, ничем не выдающий тайну, которую он хранил. Пальцы были тёплыми сквозь тонкую ткань халата.

— Наш ребёнок, — тихо сказал он. В его голосе Ольга услышала те же ноты, что заметила раньше в его взгляде: сдержанную радость, спрятанную под страхом. — Что бы ни случилось, кем бы он ни оказался, это наш ребёнок. И мы его защитим.

Ольга прижалась к нему. Страх отступал, уступая место простой, упрямой решимости. На мгновение она позволила себе представить другую жизнь — без бегства, без страха, без необходимости прятаться. Жизнь, в которой новость о беременности была бы радостью, а не угрозой.

Они сидели молча, ощущая тепло друг друга. За окном сгущались сумерки — приближалось время возвращения Алевтины с репетиции. Они знали, что должны встретить её как обычно: Ольга — на диване с книгой, якобы восстанавливаясь после ангины, Иван — на кухне, готовящий ужин. Будто ничего не изменилось. Будто утро не перевернуло их мир.

Ольга ещё раз сжала руку Ивана, глядя ему в глаза.

— Что бы ни случилось, — прошептала она, — помни: мы сильнее, чем они думают. Мы не пешки в их игре. Мы выберемся.

В этот момент она действительно верила своим словам — с той силой отчаяния, которая иногда становится единственным источником надежды.

Сборы начались затемно. Иван разложил на кровати паспорта, несколько купюр, билеты до Новосибирска и убрал всё в куртку. Рюкзак казался почти пустым: пара свитеров, бельё, носки, аптечка. Ольга свела к минимуму любые признаки своей яркой внешности: собрала волосы в тугой пучок, надела строгие очки и тёмную толстовку. Под одеждой лежал серебряный медальон с красным камнем — единственная защита от ментального слежения Ордынцева и Алевтины, по словам Дельмы.

Иван вырвал чистый лист из блокнота и написал записку для Алевтины: «Решили выйти за лекарствами для Оли. Вернёмся к обеду». Оставив её на кухонном столе, они тихо покинули квартиру, прошли мимо дремлющего охранника в холле и вышли на пустую лестницу. По звукам лифта и шагов стало ясно: за ними никто не шёл.

На улице держались в тени, избегая камер. Первое такси — до улицы Пушкина, затем несколько кварталов пешком по переулкам и второе такси — уже к вокзалу. Иван настороженно оглядывался, Ольга сжимала медальон, а подступающая тошнота напоминала, насколько уязвимо её положение.

На вокзале они разделились: Ольга села в третий вагон, Иван — в седьмой. Отправление было через двадцать минут. По плану они встречались в тамбурах каждые три часа, чтобы не привлекать внимания. Ночь прошла в тревожных проверках, стуке колёс и мелькающих тенях спящих пассажиров.

Через два дня, в Новосибирске, Иван уже ждал Ольгу в тамбуре с распечатанными билетами на рейсовый вертолёт до Стрептопенинска — их конечной точки. Вертолёт поднялся над тайгой, реками и редкими посёлками. Рано утром они приземлились на стадионе. Под низким туманным небом перед ними стоял тёмный дом Каглицких на Заречной — с резными наличниками и тяжёлым, неприветливым видом.

Когда Ольга остановилась у скрипучей калитки, сердце билось слишком быстро. Иван взял её за руку. Впереди был дом предков — последний приют для беглецов, пытающихся укрыться от сил, которые они только начинали понимать.

В кабинете Ордынцева на тридцатом этаже стеклянной башни в центре Москвы стояла привычная тишина. Её нарушали лишь ровное гудение кондиционера и приглушённый ход старинных напольных часов в углу. Вечерний свет окрашивал стеклянные поверхности в тёмные золотистые тона, создавая иллюзию тепла в пространстве, лишённом уюта.

Георгий Савельевич сидел за массивным столом из чёрного дуба, просматривая отчёты о финансовых операциях клана, когда тонкий звонок телефона разрезал тишину.

Он позволил аппарату прозвонить ещё дважды, прежде чем протянуть руку. Эта привычка выдержки — мелкая демонстрация власти даже над неодушевлёнными вещами — тянулась с тех времён, когда он ещё был человеком. Настолько давно, что даты и события той жизни стёрлись, оставив лишь размытые контуры.

— Слушаю, — произнёс Ордынцев в трубку тем особым голосом, который не повышался до крика и не опускался до шёпота, но всегда производил нужный эффект.

— Георгий Савельевич, — в голосе помощника звучала нервозность, которую тот не сумел скрыть, несмотря на годы работы. — У нас проблема. Иван Сваргин и Ольга Мельникова исчезли.

Ордынцев не ответил сразу, давая паузе растянуться и наполниться молчаливым недовольством.

— Поясните, — сказал он наконец, и одно это слово заставило помощника на другом конце провода сглотнуть так громко, что звук был слышен даже через телефон.