Страница 74 из 75
Следующим получился Берия и этот заставил Баруха задержаться дольше. Умный, опасный, умеющий строить сети, собирать информацию и превращать государственный аппарат в работающий механизм. Однако и он не подходил. В происходящем чувствовался размах, выходящий далеко за пределы безопасности, разведки или промышленности. Требовался Творец, а Берия был великолепным, но всё же исполнителем.
Барух быстро прошёлся карандашом по остальным. Микоян, Каганович, Вознесенский, Жуков, Василевский… Одни могли провести отдельную часть работы, другие командовать армиями, третьи управлять промышленностью. Но никто не мог, даже теоретически, встать над всей картиной.
Оставался человек, фамилию которого Барух до последнего не хотел писать, словно рука противилась этому движению.
Сталин. Проклятый горец, с каким-то балаганным образованием[1].
Он вывел профиль почти одним движением. Усы, тяжёлый нос, трубка и несколько секунд просто смотрел на рисунок. Да. Этот мог.
Не потому, что являлся каким-то всевидящим гением. Именно такое объяснение Барух терпеть не мог. Сталин много раз ошибался, отступал, попадал в ловушки, расплачивался за собственные решения огромной ценой.
Но он умел учился и причём, судя по всему, гораздо быстрее, чем многие хотели признавать.
Запад слишком долго смотрел на Советский Союз как на грубо слепленный политический голем способный задавить массой, построить завод под угрозой расстрелов, провести мобилизацию, но не вести сложную игру. Сталина считали мастером внутренней борьбы, а не человеком, способным работать с Европой, капиталами, сырьём и чужими интересами.
Но похоже, именно здесь они все ошибались сильнее всего. Барух постучал карандашом по столу отбивая сложный ритм.
Тогда появление Штурмина сразу становился понятнее. Не самостоятельный феномен и не мальчишка, внезапно получивший право творить всё что угодно. Просто наверху сразу нашли заметного актёра, и дали ему возможности, которых не дали бы обычному генералу, выдвигая его на авансцену в свет прожекторов.
И странные полномочия сразу переставали быть странными и даже покушения на него теперь выглядели иначе. Били же по человеку, а механизм, скрытый в тени, продолжал работать.
Сталин разумеется смотрел на войну значительно шире фронта. После войн остаются не только новые границы. Заново распределяются рынки, транзитные маршруты, сырьё, технологии и соответственно — политическое влияние. Кто первым это понял, тот начинал послевоенную борьбу ещё до начала боевых действий.
В таком расчёте Штурмин был дорогим, но всё-таки инструментом. Барух поморщился.
Виноватых за провалы, конечно, найдут, а может назначат. Кто-то заплатит за пропавшее золото, кто-то за потерянные сделки, кто-то лишится места за недооценку русских. Несколько карьер закончатся, несколько состояний уменьшатся.
Но это ничего не вернёт и не изменит. Европа уже перекроена, Япония выдернута из пасти американских хищников, а следом русская промышленность получала технологии двух передовых стран, деньги, оборудование и специалистов в таком количестве, что позволяло им сделать качественный технологический рывок быстрее всех стран.
В дверь постучали.
— Что?
Секретарь вошёл и положил перед ним короткую записку.
— Господин Вернье просил передать весьма срочно. Это по Японии.
Барух прочитал несколько строк.
Советские части в Японии быстро и бескровно брали под контроль весьма непростую страну. После нескольких перестрелок даже местная преступная среда, отличавшаяся жёсткостью, заметно притихла. А в конце справки снова упоминалась знакомая фамилия. Штурмин.
Барух сложил лист и отпустил секретаря.
Когда дверь закрылась, он вернулся к карикатуре Сталина.
— Значит, всё-таки ты.
Теперь отдельные события складывались достаточно хорошо. Золото, Европа, Япония, промышленность, Штурмин. Возможно, часть связей он ещё придумывал сам, но прежняя версия — что русским просто несколько раз подряд повезло — выглядела уже слишком слабой.
Барух отложил карандаш, и встав подошёл к окну. Если он прав, старые расчёты придётся пересматривать целиком, и начинать нужно не со Штурмина.
К ночи Кремль почти стих. В коридорах почти беззвучно ходили дежурные, где-то приглушённо звонили телефоны, за закрытыми дверями работали со сводками и шифровками, поступающими в круглосуточном режиме, но основная суета закончилась до утра. На столе у Сталина лежали карты Европы и Дальнего Востока, донесения из Японии, справки по германской промышленности и тонкая папка с предложениями по новому административному устройству западных республик. Он раскурил трубку, откинулся в кресле и некоторое время просто смотрел на бумаги.
За последний год слишком многое изменилось.
Раньше, едва ли не каждое крупное решение приходилось сопровождать объяснениями, почему Советский Союз имеет право поступить именно так и почему это не угрожает интересам союзников. Теперь вопрос ставили проще. Не свокойствие союзников, а точнее попутчиков, а что получит страна — заводы, порты, сырьё, железные дороги, более удобные границы, несколько лишних лет безопасности.
Штурмин когда-то сказал совсем уж по-солдатски:
— Государство не обязано быть хорошим. Оно обязано исполнять свои функции.
Тогда Сталин только усмехнулся, но сейчас эта фраза вспоминалась всё чаще.
Он посмотрел на карту Европы, лежавшую перед ним. Германия досталась Союзу почти целой, с заводами, шахтами, энергетикой и транспортом, и теперь вся эта огромная промышленная структура перешла под советский контроль. Урезанная Польша конечно была крайне недовольна, но подарок в виде Западной Украины, сильно смягчал утрату Балтийского побережья. Теперь у поляков было кого вешать, и эта игра могла отвлечь их лет на десять.
Решения по прибалтийским республикам, ещё недавно способные вызвать международный скандал, претворялись в жизнь, не взирая на истошные визги в министерствах иностранных дел по всей Европе. Даже Япония, которую американцы заранее записали в число своих военных трофеев, успела юркнуть под Советский зонтик, чем Вашингтон успел что-либо предпринять.
Хорошо, что он тогда не поехал в Тегеран, да и в Ялту потом тоже.