Страница 73 из 75
Глава 17
Закончилась Вторая Мировая война и самое время спросить ради чего всё это затевалось, и кто собрал все плоды с этого дерева. И я как человек беспристрастный могу констатировать что затевалось все для того чтобы столкнуть между собой двух потенциально опаснейших континентальных игроков Германию и Россию, и для того чтобы в конце обе страны вышли ослабленными и зависимыми от внешних кредитов и поставок критически — важных ресурсов.
А что же получилось в итоге? СССР неожиданно легко, всего за три года уничтожил фактически объединённые армии Европы, применив не одну, а сразу целую горсть военных новинок, позволяющую без потерь вскрывать самые мощные оборонительные линии.
Но самое главное, что советские войска, не задерживаясь в Болгарии, Румынии, Австрии и других странах, выбили оттуда немцев, и… покинули эти страны, ничуть не интересуясь их после военным устройством. И вот это стало главным сюрпризом. Никаких коммунистических или даже социалистских правительств. Каждой стране просто выставили счёт за участие в боевых действиях против Союза, пригрозив полноценной оккупацией, и принудительными репарациями, и когда бумаги были подписаны — войска ушли.
Ушли занимать Германию, которая и являлась самым жирным призом этой войны. И надо сказать это получилось у них замечательно.
Пока англо-американские войска возились на юге Франции и в Италии, русские заняли всю Германию, а на все претензии и просьбы выделения оккупационных зон, ответили, что рассматривают ВСЮ Европу как оккупированную территорию, и что если Американцам и англичанам не хватает зон оккупации то они могут занять всё что им требуется, включая Португалию, Бельгию и другие страны, и что СССР пока не поднимала вопрос об оккупационных зонах во Франции, Испании и Италии, но обязательно рассмотрит этот вопрос.
Таймс. 3 июня 1944 года.
Бернард Маннес Барух с детства не любил проигрывать, но ещё больше он ненавидел убытки. Нормальным он считал только тот убыток, что заранее заложен в расчёт и должен стать бо́льшей прибылью. А вот всё остальное воспринималось как личное оскорбление, почти также как деньги в кармане другого человека.
И сегодня причин для раздражения стало особенно много.
На столе лежали сводки по Японии, бумаги по германскому золоту, а в мусорном ведре топорщились перечни обязательств и будущих долей, которые ещё зимой обсуждались так, будто война уже закончилась именно тем образом, который всех устраивал. Тогда картина казалась простой. Германия и Советский Союз истощат друг друга, Европа ослабнет, Япония после поражения окажется под американским контролем, а новая система мира будет строиться вокруг долларовой системы, кредита, сырья, перевозок и тех, кто эти потоки контролирует, а всё золото и ценности собранное по всей Европе поступят в распоряжение тех кто и должен ими распоряжаться.
Но всё вышло иначе. Советский Союз не ослаб, а наоборот вышел из войны намного более сильным, Европа в значительной части оказалась под его армией, Япония начала ускользать ещё до того, как американцы успели по-настоящему взяться за неё, а золото, на которое уже существовали планы, русские просто забрали.
Барух взял карандаш и начал рисовать прямо поверх печатного текста.
Первым вышел Черчилль. Длинный нос, тяжёлые щёки, сигара. Барух посмотрел на шарж и перечеркнул его.
Сильный противник, но нет. Черчилль опасен, упрям, умел выбираться из почти безнадёжных положений, но слишком часто действовал по обстоятельствам, а здесь чувствовался другой подход. Не блестящая импровизация, а последовательность.
Следующим появился Рузвельт. Этот подходил лучше. Он мыслил длинными периодами, а не месяцами или годами, прекрасно понимая, что война закончится переделом мира, и уже готовил Соединённые Штаты к роли хозяина планеты. Но в действиях Москвы не было американской манеры шагать по лужам разбрызгивая грязь и навоз. Русские не строили конструкций на будущее, воплощая их с тупостью фермера. Они брали то, до чего могли дотянуться сейчас, и весьма экономно использовали полученное как толчок для следующего хода, что чрезвычайно экономило ресурсы.
Барух перечеркнул и Рузвельта.
В ведре лежал порванный его рукой список участников будущей операции с германскими ценностями. Там уже значились банки, посредники, страховщики, люди, которым предстояло решать, что вернуть прежним владельцам, что задержать, а что пустить в оборот. Всё выглядело аккуратно и солидно, но только до появления русских в игре.
Они практически сразу обнаружили хранилища, тихо и быстро вывезли всё что нашли и теперь собирались превращать всё это в заводы, электростанции, дороги и оборудование.
Деньги Баруха беспокоили меньше, чем сам факт поражения. Кто-то несколько лет строил сложную комбинацию, а молодой русский генерал появился почти в конце партии и буквально пинком ноги перевернул стол.
Фамилию Штурмина Барух мысленно произносил всё чаще. Слишком молодой для своих погон. Слишком много полномочий и слишком широкий доступ к людям, деньгам и информации. И каждый раз, попытка ударить по нему заканчивалась тем, что Москва получала не проблему, а выгоду.
Надавили на одних банкиров — рядом появились другие. Стали ограничивать промышленный импорт — русские включили схемы обхода запретов, в которых они и так были больше мастера. Попытались заранее отрезать им Японию и советские части оказались там раньше американцев.
Штурмин не мог быть центром этой системы. Он был слишком молод и слишком заметен. Сцена предельно функциональна. Ты либо режиссёр либо актёр, либо работник сцены, либо зритель. А в Штурмине слишком много именно актёрского. Вот он и воин, и композитор, и ещё и автор этих сложных комбинаций? Так не бывает. Там, в темноте кто-то другой, пишет ему слова пьесы, и дёргает за ниточки. Но кто?
Барух нарисовал Молотова, посмотрел, задумчиво постукивая карандашом по столу и перечеркнул. Молотов мог провести решение через десяток переговоров, измучить противника формулировками и добиться подписи там, где другой давно бы сдался. Но на такой замысел не способен.