Страница 48 из 75
И проняло даже европейцев, вся культура которых основывалась на культе смерти, да и американцам вштырило по самые ягодицы, вызвав многочисленные слушания в Конгрессе и Сенате, где обсуждалось как лучше уничтожить Германию так, чтобы больше оттуда ничего не вылезло, от чего все сепаратные переговоры с Германией резко потеряли легитимность. Никто не желал прослыть человеком, договаривающимся с упырями.
Но и пускать русских в Европу ни американцы, ни британцы не желали, а значит переговоры о месте высадки ожидаемо закончились в ураганном темпе, соглашением высадится в Южной Франции, потому как бритам было уже хоть куда, иначе они просто не успевали к победному пирогу, что для них было хуже, чем получить сапогом по яйцам.
Поэтому в Средиземном море страны — союзники затеяли дикую возню, гоня транспорты с войсками и десантные средства.
Немцы конечно понимали, что сдаться американцам и британцам предпочтительнее чем русским, но и среди германской элиты тоже не существовало единого мнения относительно того как следует встречать союзные войска. Рюмкой шнапса или пулей.
А посему, налёты итальянской и немецкой авиации на лагеря в Алжире, стали такой-же рутиной, как и бесконечные перманентные похороны солдат и офицеров, попавших под бомбы. Также Кригсмарине[2] со всей широты души топил всё что встречал в Атлантике, притащив ради этого лодки и корабли с Северного маршрута Ленд-лиза, что в свою очередь дало возможность Ротшильдам перегнать целый караван судов, гружённых выше ватерлинии.
Несмотря на войну, в СССР внезапно возник строительный бум, благодаря поставкам оборудования и широкому найму инженеров и строителей по всему свету. На производстве стало обычным явлением зрелище мужчин, не выпускавших из рук русско-английского, русско-испанского, русско-французского разговорника и даже русско-немецкого, так как под контракт на десять лет, немецких инженеров и квалифицированных рабочих, освобождали из плена, селили в относительно комфортабельных общежитиях, и платили вполне приличную зарплату.
Благодаря операциям Алексея страна не испытывала нужды в деньгах и материальных ресурсах, а это всегда приводит к ускоренному развитию производительных сил.
Новые заводы поднимались как бамбук, и из поставок по ленд-лизу, не вдруг, но постепенно и окончательно ушло авиационное топливо, бронетехника, радиостанции, алюминий и многое другое, вызывая искреннюю печаль у американских партнёров, ломая уже свёрстанный финансовый план.
За Верой Алексей приехал к концу рабочего дня, когда в НКИД ещё горели почти все окна. Она заставила его ждать минут двадцать, спустилась с папкой под мышкой, в лёгком кашемировом пальто нежного бирюзового цвета, и только в машине вспомнила, что с самого утра успела выпить два стакана чая и съесть какую-то печальную булку на бегу, между двумя совещаниями.
Поэтому домой не поехали. Алексей тронул машину и поехал к «Арагви», где в этот час ещё оставался шанс нормально поужинать и хотя бы час не слушать ни про немецкие войска, ни про британских родственников, ни про судьбы Европы, а просто поесть.
Но шанс продержался примерно до второго блюда.
В зале было тесно и шумно. За соседними столиками сидели военные в генеральских чинах, несколько знакомых Вере людей из Наркоминдела, артисты, корреспонденты и прочая московская публика. Где-то у стены негромко играл оркестр и пела певица, официанты лавировали между стульями с той особенной ловкостью, которая появляется только в ресторанах, где столы стоят особенно тесно.
Вера как раз рассказывала про человека из шведского посольства, который третий день пытался выяснить у неё то, чего она сама не знала, но мог знать её муж, когда Алексей заметил вошедшего Бернеса.
Узнать его было нетрудно. Марк Наумович, одетый в отлично сшитый серый костюм с накладными плечами, остановился у входа, оглядел зал так, словно проверял, все ли уже заметили его появление, кому-то махнул рукой, кому-то кивнул и через минуту неожиданно двинулся прямо к их столику.
Вера проследила за ним глазами.
— Только не говори, что ты и с ним что-нибудь сочинил.
— Пока нет.
Больше Алексей ничего сказать не успел. Бернес уже отодвинул свободный стул и сел без приглашения, широко улыбнувшись обоим.
— Алексей, старик, ну наконец-то я поймал тебя. Я за тобой уже недели две охочусь, и всё никак. Надо быть ближе к народу! Хочешь я организую тебе контрамарки на все премьеры в Большом?
Он произнёс это с такой непринуждённостью, будто они вчера вместе пили, хотя прежде встречались всего несколько раз и дальше шапочного знакомства дело не заходило.
Вера посмотрела на мужа, Алексей на Веру, и по её глазам сразу понял, что вечер стремительно теряет томность, но приобретает драйв и задор.
Бернес тем временем заметил проходившего официанта, щёлкнул пальцами и коротким движением подозвал его к столу.
— Эй, любезный, мне коньяк, граммов сто пятьдесят, сациви и что-нибудь горячее. Только быстро, дорогой, я голодный[3].
Официант узнал его, разумеется, сразу, закивал и исчез. Марк Наумович удовлетворённо проводил его взглядом и наконец вернулся к причине своего появления.
— Так вот. Мне тут рассказали совершенно дикую вещь, что оказывается, ты разрешаешь свои песни петь кому угодно!
Алексей спокойно отложил вилку.
— Не совсем понимаю, где здесь дикая вещь.
Бернес даже рассмеялся, решив, видимо, что тот шутит.
— Да в этом всё и есть. Старик, ну ты же понимаешь, что они с ними сделают? Каждый полезет со своим темпом, со своей манерой, начнут тянуть, завывать и переставлять слова. Через год от песен ничего не останется. А такие вещи должен петь человек, который глубоко понимает материал.
Он говорил уже громче, чем требовал разговор за столом, и за соседним столиком действительно стали прислушиваться. Вера спокойно ела, лишь иногда поднимала глаза на Бернеса, причём чем дольше тот говорил, тем веселее становилось у неё лицо.
— И ты, надо сказать, страшно неправильно к этому относишься, — с напором продолжал Марк Наумович. — Понятно, что тебе просто некогда заниматься такими вещами. Генеральный штаб, фронт, всё понятно. Так вот и отдай это мне. Сделаем нормально. Я буду решать, что брать, как петь, что выпускать на пластинках, а остальные, пусть поют польки Покрасса.
Алексей наконец понял, к чему тот ведёт, и даже заинтересовался.
— То есть мои песни должен исполнять только ты?