Страница 4 из 75
Галет дождался, пока конвоиры выйдут в приёмную, прикрыл за ними дверь и остался возле стены, всем своим видом показывая, что до поры происходящее его не касается. Усман Юсупов проводил сотрудников взглядом, машинально потянулся поправить ремень, которого на нём уже не было, и только после этого сел на указанный Сталиным стул.
А Иосиф Виссарионович садиться не стал. Вытащил из папки верхний лист, неторопливо пробежал глазами уже знакомые строки и, словно речь шла о каком-то пустяке, заметил,
— Быстро вы в Ташкент засобирались, товарищ Юсупов. Через десять минут после моего вызова запросили самолёт, машину велели подать за угол, вещи собирал помощник, а секретарю даже не сказали, куда едете. И не надо мне сейчас рассказывать про срочные дела в республике. Если бы дело было в них, позвонили бы Поскрёбышеву и попросили перенести встречу.
Юсупов начал было объяснять, что действительно собирался вернуться по служебной необходимости, но под спокойным взглядом Сталина быстро сбился и закончил уже совсем иначе, признав, что вызов его насторожил и он хотел сперва разобраться в обстановке на месте.
— Вот это уже ближе к правде, — Сталин отложил лист и медленно пошёл вдоль стола. — Испугались. Бывает. — он сделал длинную паузу. — Только вы почему-то решили, что в Ташкенте вам будет удобнее понять, кого уже взяли, кто чего наговорил и какие бумаги успели найти. Там свои люди, своя охрана, свои кабинеты и свои люди на Афганской границе. Можно кого-то предупредить, кому-то объяснить, что надо забыть или покинуть СССР. Хорошо устроились.
Юсупов вспыхнул и резко возразил, что никого предупреждать или тем более запугивать не собирался, а сам он не бандит. Сталин остановился у окна и посмотрел на него через плечо.
— Вы первый секретарь республиканской партийной организации. Потому и спрос с вас не как с бандита. Бандит мешок муки украл — его посадили, и всё. А у вас республика годами отправляет наверх цифры, которые не сходятся с фактическими поставками. Под эти цифры вы получаете деньги и оборудование, затем вдруг появляется человек, который просто сопоставил ваши же данные и вокруг него вдруг поднимается такая вонь, будто он половину Москвы обокрал.
Вернувшись к столу, Сталин вытащил из папки и бросил перед Юсуповым несколько листов. В них всё было давно разобрано. Квартира Штурмина, иностранная машина, якобы неизвестные доходы, Орлова и ещё десяток обвинений, настолько похожих друг на друга, что даже фантазии у авторов хватило ненадолго.
— Машинки, где печатались эти пасквили, нашли, людей и тех, кто давал тексты, тоже нашли, — продолжил Сталин. — И ведь какая удивительная вещь, все эти совершенно самостоятельные граждане почему-то получали материалы из вашего аппарата и одинаковую задачу. Не доказать, что товарищ Штурмин ошибся и не принести другие цифры. А сделать так, чтобы ему перестали верить.
Юсупов, окончательно поняв, что отрицать всё подряд бессмысленно, раздражённо вскинулся, скривив лицо.
— После фальшивки Штурмина республике резко урезали финансирование, причём человек, ни дня не проживший в Узбекистане, взялся судить о нашем хозяйстве, которого не знает и не понимает. — По мере того как он говорил, осторожность уходила, уступая место давно накопившейся злости. — Да, меня это взбесило, товарищ Сталин. Всю жизнь там работаю, каждый район ногами исходил, знаю, где воду ведрами таскают и где одна школа на десять кишлаков. А потом приходит мальчишка с генеральскими погонами, сводит две колонки и пишет, что республика слишком много получает. И после этого его бумага оказывается важнее всех моих докладов за десять лет.
Сталин достал папиросу, сломал её над пепельницей и принялся набивать трубку.
— Товарищ Штурмин только написал записку. А решение по финансам принимал Государственный Комитет Обороны. Если вы посчитали его неправильным, надо было приехать сюда с расчётами и сказать, товарищ Сталин, вы ошиблись. А вы вместо этого полезли автора говном мазать.
Юсупов дёрнул плечом и уже не удержался.
— Потому что он ваш человек! Что ни скажет — наверху слушают. Штурмин, то Штурмин сё, Штурмин всё. Теперь ещё и наши деньги считать начал. Конечно меня это бесит.
Сталин медленно положил трубку на стол и некоторое время просто смотрел на него.
— Наконец-то перестал нести херню про инициативу на местах.
Юсупов, разойдясь, продолжил уже почти без тормозов.
— А Москве каждый год давай ещё больше хлопка, больше зерна, больше мяса… а признаться, что план не выполнить, это как самому подписать себе приговор, поэтому районы врут мне, я вру Москве. Да, часть продукции теряли, часть растаскивали, часть вообще существовала только в отчётах. Но, так работает не только мы, так половина страны! Спроси хоть у Мир-Багирова[10] как он приписывает по фруктам и нефти!
Сталин молча выслушал, потом придвинул к нему ведомость.
— Значит, знаешь. Здесь местами разница почти тридцать процентов. Где не собрали, где украли, где сгноили — мне сейчас даже не особенно важно. Важно другое. Штурмин взял ваши же цифры, сравнил с другими вашими же цифрами и спросил, где, треть?!! Это не списать на потерю и отдельные приписки. Это — система!
Юсупов зло усмехнулся, облизнув сухие губы.
— Да пошёл он нахер со своими колонками. У нас вся жизнь не сходится. План с урожаем не сходится, Москва с кишлаком не сходится, бюджет с расходами не сходится. Но республика живёт!
— Вот за это вы его и возненавидели, — Сталин не повысил голоса, но в нём впервые за разговор прозвучала настоящая злость. — Не потому что молодой. Не потому что русский. И даже не потому что мой человек. А потому что он полез считать туда, где вы всё уже поделили и даже частично потратили, ещё не получив в карман. А на это что скажешь? — Он вытащил из папки небольшой конверт и выложил на стол веером три фотографии. Юсупов посмотрел на них задержав внимание дольше, чем следовало, и Сталин понял, что тот знал всех в лицо.
— Камиль Садыков. Служил в ЧОН[11], затем сел за разбой и контрабанду, две отсидки, и оба раза — досрочное освобождение по ходатайству человека из вашего аппарата. Второй доставал оружие, третий машину. Все трое в Москве выясняли маршруты Штурмина и искали место, где удобнее устроить аварию. Если не получится насмерть, то убить, а рядом бросить немецкий ствол и подходящие бумаги.
Юсупов вскочил так резко, что стул качнулся назад.
— Я не приказывал его убивать!