Страница 32 из 75
— Не бумажку прислать, где написано, что дело прекращено за отсутствием состава. Извиниться так, чтобы человек понял, что Советское государство знает, что поступило с ним несправедливо, и не собирается делать вид, будто ничего не произошло. Вернуть деньги, звание, стаж, квартиру, если отобрали. Семье помочь. Работу дать не из милости, а по его квалификации. Если десять лет отнять у человека умеем, должны уметь хотя бы признать, что были неправы. Посчитайте сколько он мог бы заработать на своём месте за время наказания, и всё отдайте.
Сталин закрыл папку ладонью и уже без улыбки посмотрел на своего давнего соратника.
— Ты понимаешь, Лаврентий?
А Николая Павловича Субботина больше всего занимал муж его старшей дочери.
Занимал не как отца, которому положено с подозрением рассматривать всякого молодого человека рядом с любимой девочкой, а совсем иначе. За долгую службу Николай Павлович привык к людям, у которых половина, а то и большая часть биографии оставалась за кадром, да и сам когда-то состоял в Особой экспедиции Генерального штаба, где считалось дурным тоном рассказывать сослуживцам, чем занимался до поступления, куда едет сейчас и почему возвращается из командировки с новым шрамом. Чужое молчание его не тревожило, если за ним стояла понятная профессия. Со Штурминым проблема заключалась именно в том, что никакой понятной профессии за его умениями не находилось.
Иногда Николай Павлович останавливался в своей комнате перед старым текинским ковром, занимавшим почти всю стену, и машинально поднимал глаза к сабле, подаренной ему на свадьбе. Широкий клинок с тёмным дамасским рисунком, старая гарда, рукоять с золотой насечкой выглядели над домашним уютом весьма грозно, но убрать оружие в шкаф Субботин так и не смог. Он очень хорошо понимал ценность таких подарков. Нормальный городской парень мог купить тестю часы, портсигар или хороший табак. Но Штурмин нашёл где-то старую казачью саблю, причём выбрал не парадную игрушку для стены, а вещь, которую когда-то действительно носили и, судя по заточке и нескольким следам на лезвии, не раз побывала в рубке.
То же самое и с песнями. Алексей не просто пел казачьи песни, которых с некоторых пор всё больше звучало по радио, а исполнял их так, как обычно поют то, что слышали с детства. Не выговаривал старательно слова, не изображал правильную удаль и не пытался добавить голосу искусственной хрипоты а просто жил в той песенной реальности а такое не придумать.
В Алексее вообще чувствовалось что-то родственное казачьей душе, хотя внешность скорее говорила против. Светлые глаза, кожа, черты лица давали скорее северный тип, но Николай Павлович слишком хорошо знал своих земляков, чтобы всерьёз заниматься измерением черепов. За несколько столетий в станицах успели смешаться русские, калмыки, татары, кавказцы, поляки и ещё бог знает кто, поэтому фенотип мог доказать примерно ничего.
Значит, оставались родители.
Но здесь Субботин довольно быстро упёрся в стену. Отец и мать Алексея были живы, с ними можно было поговорить, они воспитали сына, и никаких сомнений в этом не было. Только их собственная биография начиналась слишком поздно что порождало весьма обоснованные сомнения. В бумагах они возникали уже в глухой уральской деревне, куда приехали откуда-то с запада, причём откуда именно, никто толком сказать не мог. Старые сельсоветские записи путались в датах и обстоятельствах, одна справка противоречила другой, свидетели вспоминали лишь молодую супружескую пару с маленьким ребёнком и несколько сундуков вещей. Сами Штурмины, погостившие у сына почти две недели, когда разговор случайно касался прежней жизни, отвечали без грубости, но так неохотно, что Николай Павлович, воспитанный в среде, где чужое прошлое не выспрашивали, после второй попытки оставил их в покое.
Правда, покой оказался чисто внешним.
Он начал осторожно перебирать собственные связи, старые фотографии, дореволюционные списки частей, альбомы людей, которых ещё можно было найти. Никакого официального расследования, разумеется, не могло быть. Бывший офицер просто хотел понять, откуда у его зятя иногда появляется выражение лица, слишком хорошо знакомое по людям давно исчезнувшей имперской специальной службы.
Ответ подвернулся там, где Николай Павлович уже ничего не ожидал найти.
Старый знакомый дал ему посмотреть несколько альбомов из бумаг покойного полковника Сибирского казачьего войска. Снимки были самые обычные для того времени. Офицеры на сборах, охота, лошади, какие-то манёвры, группы людей возле штабных вагонов и станционных платформ. На одной фотографии, уже почти у самого конца альбома, стояли шестеро мужчин в форме и штатском. Субботин перевернул страницу, потом сразу вернулся назад и долго смотрел на крайнего справа.
Человек был старше Алексея лет на пятнадцать, может быть на двадцать, темнее волосами и носил небольшие усы, но сходство всё равно било в глаза. Та же линия скул, похожий разрез глаз, почти одинаковый рот и, главное, совершенно узнаваемое выражение спокойного внимания, словно фотограф вместо аппарата держал перед ним оружие и тот просто ждал, что произойдёт дальше.
Николай Павлович знал это лицо.
Не имя, а именно лицо. Оно несколько раз попадалось ему в Главном управлении Генерального штаба ещё до войны, причём всегда рядом с людьми Особой экспедиции. Там существовало негласное распределение специальностей. Кто-то умел работать с агентурой, кто-то занимался перевозкой людей через границу, кто-то вскрывал почту, кто-то мог незаметно достать документы из хорошо охраняемого сейфа. Этот человек относился к совсем другой категории. Его посылали туда, где человек, слишком сильно вредивший Российской империи, должен был перестать это делать навсегда.
Субботин разыскал двух старых сослуживцев, ещё способных что-то помнить, и показал им фотографию. Первый долго молчал, потом назвал фамилию, которая Николаю Павловичу ничего не сказала, и сразу предупредил, что настоящая она или нет, никто никогда не выяснял. Второй вспомнил больше и, рассмотрев снимок через толстые очки, подтвердил, что тот числился по линии экспедиции, несколько лет ездил в Европу и Азию, прекрасно стрелял, знал языки и отличался редким для такой работы качеством, никогда не рассказывал о своих успехах.