Страница 31 из 75
Параллельно шла чистка аппарата после дела Хрущёва, Куусинена, Андропова и вскрытой сети Четвёртого интернационала. Людей, связанных с ними непосредственно, оказалось не так много, как сначала опасались, зато слишком многие из них занимали места, где один человек мог влиять на десятки и сотни судеб. Кадровые управления, следственные подразделения, отделы контроля, партийный аппарат, хозяйственные органы. И чем дальше сравнивали фамилии, тем хуже становилось настроение у людей, получавших эти сводки.
Сотрудники, особенно охотно находившие вредительство среди инженеров и научных работников, слишком часто оказывались теми же людьми, которые проходили по материалам о связях с сетью влияния Четвёртого интернационала.
Совпадением это можно было считать один раз. После нескольких десятков совпадений требовалось уже совсем другое слово, особенно для людей, проглядевших всю эту историю у себя под носом.
Берия лично два вечера подряд просидел над сводными таблицами, поднимая старые дела и заставляя приносить ему материалы, которые раньше остановились бы на уровне начальника управления. Картина ему решительно не нравилась. Получалось, что внутри системы, которую он привык считать управляемой и достаточно хорошо контролируемой, годами существовала группа людей, способная направлять репрессивный аппарат против той части общества, без которой современное государство вообще не могло развиваться.
Причём самое скверное заключалось не в том, что кто-то оказался предателем или сознательным участником чужой сети. Такие вещи случались во всех разведках и спецслужбах мира. Гораздо хуже было другое. Система контроля не увидела этого вовремя.
И Берия понимал, что это его личный косяк как главного оператора системы.
Аппарат что ему достался, возник не вчера. Свою родословную он вёл ещё от царской Охранки, имперского уголовного розыска, далее ВЧК Дзержинского, прошёл через ОГПУ, НКВД, многочисленные перестройки, чистки и смены руководства, оброс взаимными проверками, особыми отделами, собственной безопасностью и таким количеством уровней контроля, что иногда казалось, будто внутри ведомства один сотрудник существует главным образом затем, чтобы следить за другим. Лаврентий Павлович считал эту систему далеко не безошибочной, но всё-таки надёжной.
Но теперь перед ним лежали бумаги, доказывавшие, что в ней существовали дыры размером с управление, и система, предназначенная для защиты Советского строя, медленно пожирала его.
Он мог начать исправлять дело тихо. Кого-то убрать на периферию, кого-то арестовать, постепенно пересмотреть старые дела и через несколько месяцев принести Хозяину аккуратную справку, из которой следовало бы, что недостатки выявлены и устранены. Подобный путь был удобнее для ведомства и для него лично как для наркома.
Но для него это уже был вопрос профессиональный, поэтому Берия выбрал другой путь.
К Сталину он приехал с толстой папкой и заранее подготовленным списком решений, часть которых без согласия Верховного всё равно провести не мог. Заодно Лаврентий Павлович прекрасно понимал, что если уж в собственной системе найден такой провал, лучше сказать о нём самому и сразу, чем однажды услышать тот же вопрос из чужих уст.
Настроение у Сталина в тот день оказалось необычно хорошим. Последние фронтовые сводки давали для этого достаточно оснований. После наведения порядка в тылах темпы наступления снова выросли, потери снизились до цифр, ещё год назад показавшихся бы фантастикой, снабжение наконец успевало за передовыми армиями, а промышленность выдавала столько вооружения и боеприпасов, что Генеральный штаб всё реже выбирал между двумя одинаково необходимыми направлениями. Армии было чем воевать, было кому воевать и, что в сложившихся обстоятельствах становилось для Германии особенно печальным обстоятельством, ещё оставалось с кем.
Сталин выслушал доклад почти не перебивая. Только несколько раз уточнил фамилии, попросил Берия показать две сводные таблицы и особенно внимательно прочитал справку, где рядом стояли сотрудники, проходившие одновременно по старым инженерным делам и по новой разработке связей Четвёртого интернационала.
Когда Берия закончил, Сталин вздохнул, посмотрел на трубку, и решив пока не курить, некоторое время молчал. Потом поднялся, неторопливо прошёл по ковру к окну и остановился там, заложив одну руку за спину.
— Значит, ты считаешь, что проглядел это у себя?
— Считаю, товарищ Сталин, — Берия сидел прямо и не пытался смягчить формулировку. — Система внутреннего контроля должна, да просто обязана была увидеть такую концентрацию ошибок и прямого саботажа раньше. Но не увидела. Значит, либо сама была устроена плохо, либо часть людей внутри неё сознательно заваливала проверки. Думаю, найдём и то и другое.
Сталин обернулся. Судя по лицу, злости у него не было, что в каком-то смысле делало разговор даже труднее.
— Хорошо, Лаврентий, что ты пришёл сам, — произнёс он, возвращаясь к столу. — Хорошо, что не стал юлить, прятать бумаги и доказывать мне, что виноват какой-нибудь начальник отдела, которого ты видел два раза в жизни. Это правильно. По-коммунистически правильно.
Берия едва заметно кивнул, но Сталин поднял ладонь, не давая принять эти слова за окончательное прощение.
— И то, что ты не контролируешь всё своё хозяйство, конечно, плохо. Только я сомневаюсь, что такое хозяйство вообще можно контролировать полностью. Если нарком начинает верить, что знает про каждого своего сотрудника всё, его самого уже пора проверять. Поэтому большой вины в том, что где-то завелась гниль, я не вижу. Вина начинается тогда, когда гниль увидели и решили закрыть сверху красивой бумагой.
Он снова сел, открыл папку и перелистнул несколько страниц.
— Здесь надо исправлять без жалости к ведомственной чести. Те, кто виноват, должны ответить, причём не потому, что сейчас нам понадобились инженеры, а потому что использовали государственную власть для своих дел. Тех, кого посадили правильно, но дали лишнее, пересмотреть. Невиновных освободить полностью.
Сталин задержал палец на одной из справок и поднял глаза на Берию.
— И извиниться.
Лаврентий Павлович чуть нахмурился, а Сталин усмехнулся, прекрасно заметив эту реакцию.