Страница 14 из 75
Когда-то всё начиналось так странно и криво, что теперь самой становилось смешно вспоминать собственные мысли. Её вызвали, положили перед ней довольно тонкую папку и объяснили задачу, которая сперва показалась каким-то особенно изощрённым вывертом начальственного сознания. Капитан Алексей Штурмин, Герой Советского Союза, разведчик, возле которого слишком часто начали появляться странные технические новинки, заинтересовал немцев и неизбежно должен был заинтересовать союзников. Человека требовалось прикрыть настолько плотно, чтобы при этом он не чувствовал возле себя постоянного сотрудника НКВД, а потому кому-то наверху пришла в голову простая и, надо признать, вполне здравая идея — посадить рядом не угрюмого бойца с лицом патологоанатома, а молодую красивую женщину, знающую языки, прошедшую спецобучение и способную при необходимости не только заметить опасность, но и отразить атаку. Вере тогда особенно не понравилось, что её внешность совершенно спокойно перечислили среди служебных достоинств наряду со знанием немецкого, боевой и оперативной подготовкой, однако возмущаться было бессмысленно. Приказ оставался приказом, тем более от неё не требовали ни вербовки Штурмина, ни вытягивания каких-то секретов. Формально речь шла прежде всего о скрытой охране, наблюдении за окружением и своевременном выявлении людей, которые попробуют его купить, похитить или убить. Позже выяснилось, что руководство угадало практически во всём, кроме одного. Никто не предусмотрел, что сама Вера довольно быстро перестанет воспринимать человека рядом исключительно как интересанта.
Знакомство через Целиковскую было организовано несколько неряшливо и при этом так явно нарочито, что Вера прекрасно видела грубые швы операции ещё до того, как пожала Штурмину руку. Она заранее представляла несколько вероятных вариантов поведения объекта и внутренне готовилась подстроиться под любой. Самовлюблённого молодого Героя можно было восхищённо слушать, застенчивого осторожно разговорить, бабника не пришлось бы даже особенно направлять. Вместо этого ей достался человек, который практически с первого вечера начал ломать все приготовленные схемы, причём сам будто ничего особенного не делал. Алексей не хвастался наградами, не пытался произвести впечатление, не задавал лишних вопросов и внимательно слушал ответы, однако его взгляд слишком часто задерживался именно на тех мелочах, которые обычный мужчина возле красивой девушки вообще не замечает. Мозоль на пальце, набитые костяшки рук, моторика тела, реакция на внезапный шум, и всё это он складывал в голове почти машинально, показывая класс именно в агентурной разведке. Вера довольно быстро поняла, что легенду переводчицы Совинформбюро он если и не вскрыл полностью, то как минимум поставил возле неё большой вопросительный знак. Самым обидным оказалось другое, что Штурмин никак этим знанием не воспользовался. Не ловил её на мелких несоответствиях, не устраивал проверок, не изображал покорителя женских сердец и вообще вёл себя так, словно решил, что раз женщина хочет считаться переводчицей, значит, невежливо мешать ей работать.
Первые недели именно это раздражало больше всего. Вера привыкла быть хорошей в своём деле, недаром Мама Зоя гоняла её до полного изнеможения и потом ставила другим в пример, а здесь какой-то капитан сначала почти сразу вычислил всё, что замечать не полагалось, а потом спокойно позволил ей остаться рядом. Однако раздражение постепенно менялось, потому что каждый новый день открывал в Алексее что-то, чего не было ни в одной справке. Он оказался совершенно равнодушен к собственным звёздам и при этом болезненно внимателен к результату и мог часами разбираться с инженерами в чертежах, которые они понимали намного лучше него, но порой задавал вопрос, после которого специалисты надолго замирали, вглядываясь в документы. В обычной жизни Штурмин был лёгким, смешливым, иногда откровенно хулиганистым, не строил из себя хозяина и спокойно принимал женскую самостоятельность, зато в момент опасности внутри него будто щёлкал переключатель. Голос становился тише, движения экономнее, а решения — такими, от которых потом даже опытные люди несколько минут осмысливали, что именно сейчас произошло. Он не любил жестокость и никогда не наслаждался ею, но, если задача требовала сделать страшную вещь, моральных судорог перед самим действием у него не возникало. Именно это, пожалуй, Вера поняла раньше большинства окружающих, что Алексей был вовсе не мягким человеком, хотя умел быть удивительно добрым. Просто его доброта не мешала однажды спокойно приказать убить тех, кто собирался убить его людей.
Служебная необходимость окончательно сдохла на даче у Александровых и Вера хорошо помнила тот вечер, голос Алексея и собственное совершенно непрофессиональное раздражение от того, что приходится хотя бы краем сознания продолжать думать о задании. Никто не приказывал ей любоваться его руками, замечать, насколько естественно он держится в компании людей, совершенно далёких от армии, или вдруг ловить себя на ясной, горячей и совершенно взрослой мысли, что этого мужчину она хотела бы увидеть рядом утром без малейшего приказа начальства, и совершенно неожиданно, на попытке представить какими будут их совместные дети. Та мысль тогда даже не испугала — скорее просто разнесла в клочья всю историю про долг и приказ. Позднее, когда они начали жить вместе, всё закрутилось словно в урагане. Вера узнала, как он хмурится утром, когда не выспался, как любит хороший чай и кофе, как может совершенно неприлично долго выбирать подарок человеку, которого ценит, и насколько плохо умеет расслабляться, если знает, что где-то существует нерешённая задача. Она увидела не человека из папки НКВД, не Героя и не того странного специалиста, возле которого возникали новые бомбы, радиостанции и заводы, а мужчину, возвращения которого начала ждать задолго до того, как призналась себе в этом.