Последняя ошибка

Вдвоём мы водружаем чемоданы на бак, и Семён Маркович лично открывает их нараспашку, чтобы добру было легче найти новых хозяев. К утру половину растащат, и где-то по району будут щеголять в профессорском кашемире работяги, которым он точно к лицу больше.

Возвращаюсь наверх почти в хорошем настроении. Но в кабинете меня поджидает главное.

На письменном столе под зелёной лампой лежит рукопись. Главный труд жизни профессора Воронцевича, монография, над которой он трясётся четвёртый год, как Кощей над яйцом со своей смертью. Рядом стопками черновики чужих диссертаций, которые аспиранты годами приносят ему на правку, а он держит при себе и выдаёт чужие мысли за собственные.

Эта книга должна была сделать его академиком.

Первая мысль проста: спички в кухонном ящике, балкон рядом, пара минут — и от династического наследия останется кучка пепла.

Я даже достаю спички и кручу коробок в пальцах. А потом во мне просыпается врач, который никогда не убирает симптом, если можно убрать причину. Сжечь — это слишком быстро и слишком милосердно. Пепел он оплачет, спишет на стихию, восстановит по черновикам и через год снова будет важно цокать языком на учёном совете.

Я убираю спички и беру телефон.

Открываю знакомый пиратский ресурс, куда студенты со всего мира бесплатно сливают научные статьи, за которые издательства дерут безбожные деньги. Прекрасное, демократичное место, откуда уже ничего не вытравить никаким адвокатом.

Сканер на профессорском принтере быстрый, Аркадий не экономил на технике для своего гения. Лист за листом монография ложится в память аппарата. Следом отправляются чужие диссертации, его тайная коллекция украденных идей. Я собираю аккуратный архив и щедро публикую в открытый доступ. Пусть молодые исследователи, у которых нет богатого папы и фамильной квартиры, разберут наработки великого Воронцевича на цитаты. А их научные руководители заодно узнают, чьи мысли годами выходили под его именем.

К тому моменту, как загрузка завершается, чувствую себя, как после трехчасового сеанса расслабляющего массажа.

Телефон звонит, когда я любуюсь делом своих рук. На экране «Эльвира Викентьевна» — свекровь собственной персоной. Сынок уже поплакался мамочке?

— Марина, — голос у неё выдержанный и холодный, как её любимый херес. — Что происходит? У Аркаши синяк во всё лицо. Ты подняла руку на моего сына?

— Здравствуйте, Эльвира Викентьевна. С почином вас, узнаёте новости прямо с кафедры.

— Не дерзи. Семья — это терпение и жертва. Я тридцать лет терпела характер Германа и держала дом. А ты при первой трудности устраиваешь балаган.

— Это вы про трудность по имени Эвелина?

На том конце повисает пауза, в которой слышно, как трещит её хвалёная выдержка.

— Что ты несёшь?

— А вы у сыночка уточните. И заодно спросите, почему за пять лет ваш породистый мальчик не удосужился сдать ни одного анализа. Прежде чем называть меня бракованной, проверьте, не в вашем ли благородном фарфоре треснула фамильная чашка.

— Да как ты сме…

Я нажимаю отбой и кладу телефон экраном вниз. Сердце колотится, руки чуть дрожат — не от страха, а от нахлынувшего адреналина. Эти люди не привыкли, чтобы прислуга огрызалась.

В тишине квартиры портреты Воронцевичей смотрят на меня всё так же надменно. Только теперь мне на их укор глубоко плевать.

Опускаюсь на пол в прихожей, спиной к стене, под рамой с прадедом-нэпманом, и к горлу подступает спазм. Пять лет я грела этот мраморный мавзолей, считала циклы, плакала над тестами с одной полоской и винила во всём себя.

Слёзы подступают, но я их сглатываю. Реветь в одиночку в чужой квартире слишком жалко. Мне нужен живой человек и желательно с дипломом психолога.

Достаю телефон и набираю Алису.

— Тихонова, ты дома? — выдыхаю в трубку, вытирая щёку тыльной стороной ладони. — У меня для тебя клинический случай. С разгромом кабинета, мордобоем и публикацией научных трудов в особо извращённой форме.

Глава 2

— Застала? — со знанием дела спрашивает подруга, едва я переступаю порог ее квартиры.

— Застала, – подтверждаю я.

— Врезала?

— Еще как! Фингал расцвёл такой, что я как косметолог им почти залюбовалась.

— Горжусь! Проходи, чайник уже закипел.

— Может, что покрепче нальешь? – хнычу я.

— И не мечтай! Резать будем наживую, – хмыкает Алиса и скрывается в кухне. А я опускаюсь в её глубокое кресло и поджимаю ноги.

— А он еще жаловался, что с брачком жена досталась, – добавляю я с нервным смешком.

— И ты ему поверила, — тихо констатирует она, садясь напротив. — Сидишь сейчас и прокручиваешь внутри, что недоглядела, что не удержала.

В груди сжимается, потому что подруга права. Пять лет я честно носила на себе этот чужой диагноз.

— Алиса, ты можешь со мной как психолог поработать? Мне правда плохо.

Она качает головой.

— Не могу. Этика.

— То есть бросаешь подругу в беде, — поддеваю я.

— Передаю хорошему коллеге, — парирует она и хитро щурится. — А вот совет, не как психолог, а как баба, которая прошла два развода, дам бесплатно.

Алиса подбирает под себя ноги и наклоняется ближе.

— Тебе нужно сделать что-то абсолютно безумное. Такое, от чего твоя свекровь упала бы в обморок прямо на свой фамильный херес.

— Например?

— Например, переспать с первым встречным красавчиком. Знакомиться и обмениваться телефонами при этом необязательно.

— Ты психолог или сатана? – не могу сдержать смеха.

— Сегодня я подруга, — невозмутимо отзывается Алиса. — Поверь специалисту с двумя дипломами: отпустит мгновенно.

Я хохочу впервые за этот бесконечный день. К тому моменту, когда я ухожу от нее, мне кажется, что я снова почти живая. Зря.

Дома горит свет. Пакет с запонками, который я выставила за дверь, валяется на полу, а посреди гостиной, под надменными портретами предков, стоит Аркадий. Фингал расцвёл знатно — баклажан с переходом в болотную зелень.

— Где мои вещи? — цедит он, и от прежнего бархата в голосе не осталось и следа.

— На помойке. Где им самое место, — отзываюсь я, скидывая туфли. — Семён Маркович с пятого уже передавал благодарность за кашемир.

Лицо мужа идёт пятнами.

— Ты понимаешь, что натворила? Моя монография в свободном доступе! Меня завтра комиссия на ковёр вызывает!

— Какая досада, — мурлычу я, наливая себе воды. — Но знаешь, Аркаш, у нас ведь демократия, а знания должны быть свободными.