Последняя ошибка

— Выметайся из этой квартиры, тут всё оформлено на мою семью, ты в ней пустое место. Через неделю сюда въедет Эвелина, — муж смакует каждое слово. — Знаешь, в чём ирония, дорогая? Эвелина беременна. Я совершил ошибку, женившись на беспородной бабе, к тому же бракованной!

Нет уж, милый, это я совершила ошибку, выйдя за тебя!

***

Застукала мужа со студенткой и решила выбить клин клином, уехав на море. Только этот "клин" оказался ужасно обаятельным и чертовски приставучим!

Упс, кажется, я совершила еще одну ошибку)

Анна Чернова

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Конец ознакомительного фрагмента.

Анна Чернова

Последняя ошибка

Глава 1

Я везу мужу ужин в контейнерах и бутылку его любимого «Бароло» через полгорода. Хочу устроить сюрприз. О том, что сюрприз приготовил он, я узнаю ровно в ту секунду, когда толкаю плечом дверь его кабинета.

Профессор Воронцевич сидит в кресле, а перед ним на коленях устроилась молодая девица в очень недвусмысленной позе. Я косметолог и даже сейчас, когда в глазах темнеет от шока, профессионально считываю её лицо: рано поставленные нити в скулах и губы, перекачанные филлером.

— Приятного аппетита, — желаю я.

Бутылка вылетает из руки раньше, чем включается голова. «Бароло» разбивается о книжный шкаф, и красная жидкость расползается по корешкам бесценных монографий, которые он писал ночами. Контейнеры отправляются следом, жаркое живописно растекается по чьей-то многострадальной диссертации.

— Марина! — Аркадий вскакивает, на ходу застёгивая ремень. — Это совсем не то, о чём ты подумала!

— А я ничего такого и не подумала, — отзываюсь я, хватая со стола тяжёлую бронзовую сову. — Решила, что бедная девочка линзу обронила, прямо тебе в штаны! А ты галантно позволяешь искать.

Сова улетает в стеллаж. Студентка с писком забивается в угол и прикрывается дипломом. Я смахиваю с подоконника горшок с геранью, за которой мой муж непонятно почему трясется, и земля рассыпается по паркету.

— Прекрати истерику! — Аркадий перехватывает моё запястье. — Веди себя достойно, а не как торговка на рынке!

Договорить я ему не позволяю. Кулак сам находит его холёную скулу. Хрустит то ли его челюсть, то ли мои костяшки, боль простреливает от пальцев до локтя и приносит странное облегчение.

Муж отшатывается, прижимая ладонь к лицу. Под пальцами уже наливается багровый отек, и я машинально отмечаю: сойдёт дней за десять, не раньше. В его глазах нет ни стыда, ни вины — только удивление. Так смотрят на сломавшийся прибор, который много лет работал безотказно.

— Ты совсем рехнулась, — цедит он сквозь зубы.

— Это я рехнулась? Я приехала тебя ужином кормить, а ты тут экзамен по углублённой программе принимаешь!

— А что мне было делать? — внезапно срывается он, и тон меняется на глазах. Пойманный с поличным муж за секунду переобувается в прокурора. — Сколько можно ждать? Мать каждое воскресенье про наследника спрашивает, отец рукой махнул на продолжение рода. Со мной всё в порядке, Воронцевичи крепкая порода. Значит, дело в тебе. С брачком мне жена досталась! А Эвелина молодая, здоровая, из уважаемой семьи, не то что ты…

Холод в животе превращается в лёд. Я наизусть знаю эту мелодию, её пять лет напевает все его семейство хором за воскресными обедами под чай из фамильного сервиза.

— Знаешь, Аркаша, за пять лет ты сам ни разу не сдал анализы, — выпрямляюсь я, поправляя на плече сумку. — Тебе и в голову не пришло, что крепкая порода может дать осечку. А я сдаю каждый год, и у меня всё идеально. Так что я бы на твоём месте не торопилась с диагнозом, кто из нас тут бракованный.

Разворачиваюсь и выхожу, аккуратно прикрыв за собой дверь.

На лестнице ноги на секунду сдают, и я опираюсь о холодные перила. Где-то глубоко, под коркой ярости, тихо поскуливает девочка, которой пять лет внушали, что она недоделанная. Я разрешаю ей поскулить ровно один лестничный пролёт. А потом сажусь в машину и завожу мотор.

Когда-то этот человек читал мне Бродского на прокуренной общежитской кухне и смотрел так, будто умнее меня женщины не рождалось. Сейчас от нежности не осталось и следа.

Наша квартира в сталинке на Патриарших — свадебный подарок свёкра, Германа Аркадьевича. Подарок с подтекстом: живите, плодитесь, приумножайте династию. По стенам в массивных рамах развешаны Воронцевичи в три поколения, и все они смотрят на меня сверху вниз, будто на прислугу, которую по недоразумению пустили в парадную.

— Что, не доглядели за внучком? — интересуюсь я у портретов, скидывая туфли.

Портреты молчат выразительно, с фамильным укором.

Я иду в гардеробную и распахиваю его шкаф. Костюмы висят плотно, один к одному, выглаженные до хруста, каждый ценой в мою месячную выручку по клинике. Рубашки разложены по оттенкам, обувь ручной работы стоит на колодках. На отдельной полке его особая гордость — коллекция курительных трубок, которые он набивает на веранде, изображая мыслителя позапрошлого века.

Оглядываю этот идеальный мужской натюрморт глазами косметолога. Аркадий трясётся над собственной упаковкой не меньше, чем над костюмами: крем под глаза дороже моего, регулярные чистки, нить под подбородок, которую он стыдливо называл «массажем». Крепкая порода, которую полжизни бережно реставрируют. И это меня записали в бракованные?!

Достаю с антресоли самые большие чемоданы, с которыми мы летали на конференции, где я мило улыбалась его коллегам и выслушивала, какая у профессора молодая жена и когда же, наконец, пополнение.

Чемоданы набиваю быстро: костюмы летят комом, трубки сыплются сверху, флакон его парфюма с ноткой пафоса и нафталина кладу отдельно, чтобы доехал до помойки целым.

Тащить тяжело, лифт еле вмещает оба чемодана, но злость — отличное топливо. У мусорных баков курит сосед с пятого, Семён Маркович, бывший дирижёр, который всегда смотрел на Аркадия с лёгкой брезгливостью.

— Марина Андреевна, никак переезд? — приподнимает он кустистую бровь.

— Генеральная уборка, Семён Маркович. Выбрасываю всё, что больше не пахнет порядочностью.

Он окидывает взглядом содержимое чемоданов, узнаёт хозяйские трубки и одобрительно кивает.

— Дело святое. Помочь?