Равнины гнева

Рубя и блокируя, вращаясь и рассекая. Словно танец двух мастеров войны, их навыки равны и безупречны. За исключением того, что Дуна знала, что ее отец был снисходителен к ней. Знала реальный размах его сил и разрушения, которые он обрушит на нее, если когда-нибудь высвободит хотя бы малую их часть.

Она не была наивной дурочкой. Но ей нужно было провести этот момент с ним, где она могла позволить своему клинку стать выходом, в котором она нуждалась для своего гнева и разочарований. Для ее беспомощности. Точно так же, как это было много раз до этого.

Прежде чем ее память исчезла.

Как раз во время войны.

Металл столкнулся с металлом, и для ушей Дуны это прозвучало музыкой. Ее душа росла в размерах, вновь переживая глубинное воспоминание, которое она давно забыла, то, которое она даже не осознавала, насколько оно было частью ее самой.

Они вдвоем сражались во дворе своего дома, очень похоже на то, что они делали в настоящем. За исключением того, что в то время у них был другой зритель, наблюдавший за происходящим с таким же юмором.

Мать.

Воспоминание обрушилось на нее, отчего у Дуны перехватило дыхание. Снова приводя ее в ярость.

Она не была рядом с матерью, когда та умирала. Не держала ее за руку, когда она испускала свой последний вздох. Это не уменьшило ее страхов, когда она перешла на другую сторону.

Умерла ли она в одиночестве?

Страдала ли она?

Мирно ли она покинула этот мир или беспокоилась о Дуне и о том, жива ли она еще где-нибудь?

Знала ли она, что ее муж стер воспоминания ее дочери?

— Как умерла мама?

Это пришло из ниоткуда. Потребность в ответах горела в ее груди, как раскаленные угли. Чувство вины за то, что не спросила раньше, терзало ее.

Ее отец издал звук поражения, его меч упал рядом с ним и растворился в воздухе, когда он опустил голову. В считанные секунды все его поведение изменилось.

Она больше не стояла перед каменным холодным божеством, а перед сломленным мужчиной. Тот, кто выглядел так, словно проиграл самую большую битву в своей жизни, хотя все еще был жив и вдыхал воздух.

— Пожалуйста… — Его губы едва шевелились, как будто у него не было сил произнести эти слова. — Мне слишком больно говорить о ней.

И внезапно Дуна поняла. — Ты все еще любишь ее.

Слезы навернулись на глаза ее отца, когда он встретил ее полный сострадания взгляд. — Я никогда не прекращал. Она была любовью всей моей жизни.

Бросившись к нему, Дуна взяла его руку в свои ладони, умоляя. — Скажи мне… пожалуйста. Пожалуйста.

Опустив глаза и произнеся это таким мягким тоном, что Дуна не уловила бы этого, если бы не стояла так близко, он прошептал: — Это моя вина.

Словно на нее вылили ведро холодной воды, каждый мускул в ее теле напрягся.

Боясь ответа.

— Что ты имеешь в виду?

Наполненные печалью глаза впились в нее. Ее отец сглотнул, звук был таким громким в жуткой тишине, что Дуна была уверена, что его можно услышать на другой стороне Луны, и, открыв рот, признал правду, которую она жаждала услышать.

И вырвал сердце Дуне.

— Она ждала твоего возвращения с войны. Но ты так и не пришла, и это убило ее.