Страница 3 из 7
— Ты слишком странная для обычной медсестры, — голос становится ниже. — Не спишь. Не ешь. Глаза — как у затравленного зверя, который ищет выход, но не знает, где он. Не смотри так удивлённо, я умею видеть людей и знаю, как выглядят те, кто в ловушке.
Рука мужчины поднимается и замирает. Пальцы проходят в миллиметре от щеки, не касаясь, но жар его кожи обжигает издалека. Это хуже прикосновения. Это обещание прикосновения.
— Что ты хочешь на самом деле, Маша?
Голос тягучий, как мёд, замешанный на яде.
— Я уже сказала, — шепчут губы, но слова застревают в горле.
— Соврала. — Улыбка, не тронувшая глаз. — Я чувствую ложь. Нюх на неё, как у старого пса на кровь.
Ещё полшага — и нас разделяют сантиметры. Видна каждая морщинка вокруг глаз, которую оставила жестокая жизнь. Чёрные глаза впиваются, в них нет злобы — есть тьма, которая затягивает, как омут, в который хочется нырнуть, даже зная, что не выплывешь.
— Можешь молчать. — его голос звучит спокойно. — Я подожду. Я умею ждать. Но если решишь сказать правду — смотри мне в глаза. Не люблю, когда смотрят в пол.
Разворачивается, идёт обратно к кровати. Каждое движение выверенное, экономное — ни одного лишнего жеста. Пациент вновь садится, откидывается на подушки, и на губах снова играет жестокая усмешка, от которой по телу бегут мурашки.
— А теперь давай познакомимся. Кстати, меня зовут Роман Диковский, но люди предпочитают называть меня Дикий.
— Дикий? — переспрашиваю ошарашенно. Да я никогда в жизни не смогу к нему так обратиться, хотя мужчине идёт это прозвище.
— Для тебя Роман Сергеевич. А теперь сними эту тряпку! — кивок в сторону халата.
— Что? Зачем?
— Потому что я так сказал! А ещё хочу убедиться, что у тебя нет оружия. Знаешь ли, с некоторых пор меня очень активно пытаются ликвидировать. Хочу убедиться, что ты не волк в овечьей шкуре.
— Может, ещё обыщете? — выдыхаю зло.
Сейчас я готова послать этого наглеца, развернуться и уйти. Только вот этим, скорее всего, подпишу смертный приговор, своему младшему брату, который не выживет в родительском доме.
— Надо же, а у тебя есть характер, девочка! Молодец! А теперь делай то, что говорю! — Дикий давит тяжёлым взглядом, от которого становится тяжело дышать.
Пальцы дрожат, когда тянутся к пуговицам. Взгляд самца обжигает кожу, заставляет гореть под тканью, и когда халат падает на пол, остаюсь в тонкой больничной майке и дешёвых брюках.
Молчание. Мужчина рассматривает меня не отрываясь, не мигая, и в его взгляде нет привычной мужской похоти. Он изучает, запоминает до последней линии: ключицы, которые слишком остро выступают из-под майки, тонкие запястья с синими прожилками вен, тёмные круги под глазами — следы жизни, которая высасывает все силы. Надеюсь, что он не заметил синяки, которые в пьяном угаре оставил отчим.
— Худющая, — констатирует. — Наверное, не ешь нормально.
— Ем... — из духа противоречия бубню себе под нос.
— Садись, — кивок на стул в углу. — Просто посиди. Хочу привыкнуть к тебе.
Стул скрипит под весом, колени дрожат, и воздух в лёгких всё ещё не помещается. Мужчина закрывает глаза, и впервые лицо теряет жёсткие очертания. На мгновение этот терминатор кажется почти обычным человеком. Уставшим. Раненым.
Но через секунду веки поднимаются, и чёрные глаза снова упираются в лицо, прожигая насквозь.
— Я не доверяю людям, Маша. Ты — не исключение. Но если ты врёшь мне, или предашь, или просто уйдёшь, когда я не разрешу, — я найду тебя.
Пауза, и голос падает до шёпота, от которого по коже бегут мурашки.
— И тогда пожалеешь, что родилась на свет.
Глоток воздуха застревает в горле, сердце колотится как отбойный молот.
— Я собираюсь вас предавать, — произношу уверенно.
Усмешка становится мягче.
— Увидим, — закрывает глаза, давая понять, что разговор окончен.
И вдруг я понимаю, что здесь, рядом с этим опасным, тёмным человеком, — спокойнее, чем дома. Где за тонкой стенкой пьяные голоса, крики и звон разбитой посуды. Где брат забивается под кровать и затыкает уши, чтобы не слышать.
Почему-то именно в палате с раненым бандитом, который только что угрожал найти и убить, дышится легче.
Глава 3.1
В палате тихо. Только мерное пиканье приборов за стеной да ровное, глубокое дыхание Дикого, как у спящего зверя, который даже во сне не перестаёт быть опасным.
Он спит уже несколько часов. Свет погашен, только тусклый ночник у кровати рисует жёлтые круги на белых простынях, делая мужское лицо менее резким, почти мирным. Чёрные ресницы отбрасывают тени на скулы, губы чуть приоткрыты, и впервые за всё время мой пациент не выглядит тем, кто может убить взглядом. Но даже сейчас, во сне, в его пальцах чувствуется та самая стальная хватка, которой сжимал моё запястье.
В груди начинает ныть. Там, где-то глубоко, где прячутся самые страшные мысли, просыпается тревога. Дом. Брат. Отчим. Пьяные голоса, которые раздаются за стенкой каждый вечер, звон посуды, глухие удары, тихий плач матери и испуганные глаза брата.
Сегодня я не вернулась и теперь схожу с ума от тревоги. Пальцы сжимаются в кулаки. Ногти впиваются в ладони, и боль приносит странное облегчение — отвлекает от мыслей, которые лезут в голову.
Мой подопечный шевелится во сне. Брови хмурятся, по лицу пробегает тень беспокойства. Пальцы на простыне сжимаются в кулак, и я слышу тихий, почти беззвучный стон. Ему снится что-то тяжёлое. Или просто рана даёт о себе знать.
Хочется встать и уйти. Просто выскользнуть за дверь, пока он спит. Собрать вещи, забежать домой, убедиться, что с братом всё в порядке. Но он не отпускал меня до сих пор, и что-то подсказывает: если я попытаюсь уйти без спроса, последствия будут страшнее, чем всё, что происходит у меня дома.
Дожидаюсь утра.
Когда первые серые лучи начинают пробиваться сквозь жалюзи, мужчина открывает глаза. Без резких движений, без вздоха — просто веки поднимаются, и чёрные глаза сразу находят меня, словно он и не спал вовсе и следил из-под сомкнутых ресниц.
— Не ушла, — констатирует Дикий, и в голосе звучит лёгкое удивление. — А я думал, сбежишь ночью.
— Не сбежала, — отвечаю безразлично, ибо во мне уже не осталось сил.
— Умная девочка. — Он приподнимается на подушках, морщится от боли в плече, но быстро берёт себя в руки. — Спала хоть?
— Нет.
— Это видно. — его взгляд скользит по лицу, задерживается на кругах под глазами. — Сядь ближе.