Страница 4 из 7
Поднимаюсь, делаю два шага к кровати, сажусь на край. Напряжение между нами снова становится плотным, почти осязаемым.
— Слушай меня внимательно, — говорит пациент. — Я отпускаю тебя на несколько часов. Примешь душ, переоденешься, соберёшь вещи, которые нужны, чтобы жить здесь. Ты вернёшься к вечеру. И приведи себя в нормальный вид, не хочу смотреть на полудохлый труп!
В груди ёкает. Дикий не спрашивает, не просит — приказывает.
— Спасибо, — выдыхаю.
Он жёстко усмехается.
— Не благодари. Я делаю это не для тебя. Мне нужно, чтобы ты была в порядке. Больничная мышь с тёмными кругами под глазами меня не устраивает.
Встаю, но он хватает меня за запястье — не больно, но крепко. Горячие, шершавые пальцы смыкаются так, что не вырваться.
— Время пошло, Маша. Тик-так, тик-так! До вечера.
Выхожу из палаты, и коридор встречает холодным воздухом и запахом лекарств. Спина горит от обжигающего мужского взгляда, который чувствую его даже через закрытую дверь. Значит, он продолжает смотреть. Этому загадочному пациенту рентгенологом бы работать!
Шаги разносятся эхом по пустому коридору. Лифт открывается с противным писком, кнопка первого этажа загорается красным, и когда двери смыкаются, в груди становится тяжело.
Домой. Туда, где каждый шаг — как по тонкому льду. Где нужно быть готовой ко всему.
Автобус останавливается на знакомой остановке. Сырое утро обливает лицо мелкими каплями, и воздух пахнет мокрым асфальтом и прелыми листьями. Ноги сами несут к старой пятиэтажке с облупившейся краской, и с каждым шагом в груди разрастается тяжёлый, липкий ком.
Подъезд встречает привычным букетом запахов — мочой, сыростью, дешёвым табаком, который въелся в стены за многие годы. Третий этаж. Дверь с облупившейся коричневой краской, на которой кто-то когда-то нацарапал грязное слово.
Рука тянется к ключам, пальцы дрожат. Замок поворачивается с противным скрежетом, и дверь открывается.
Запах ударяет в нос. Перегар. Дешёвый табак. Жжёная еда, которая пригорела на плите, и кто-то забыл выключить газ. Смесь пота, немытого тела и прокисшего пива — всё это висит в воздухе плотным, вязким коктейлем, от которого к горлу подкатывает тошнота.
В коридоре темно. Единственный источник света — тусклая лампочка, которая мигает и трещит, будто вот-вот перегорит. Из гостиной доносится тяжёлый, булькающий храп с присвистом. Отчим дрыхнет на диване, раскинувшись, как убитый. Одна нога свешивается на пол, вторая закинута на спинку. На полу валяются пустые бутылки. Рядом с диваном — лужа. Надеюсь, пиво. Но запах говорит об обратном.
Тихо закрываю дверь за собой. Мать сидит на кухне за столом, уставившись в одну точку, и перед ней стоит наполовину пустая бутылка дешёвого портвейна. Волосы спутаны, халат расстёгнут, из-под него видна грязная майка. Глаза красные, опухшие, и она не замечает меня, даже когда я вхожу.
— Мам, — тихо зову.
Она вздрагивает, поворачивается, и на её лице появляется выражение — смесь страха и вины.
— Маша, — голос хриплый, прокуренный. — Ты пришла…
— Где Саша? — спрашиваю, и голос звучит твёрже, чем я чувствую себя внутри.
— В комнате. Он… он не выходил сегодня. Я ему завтрак оставила… — кивает на несколько кусков чёрного хлеба с заветренным сыром, который опасно есть.
Со злостью выкидываю опасные продукты в ведро. Хочется встряхнуть мать за плечи, но она наливает себе в стакан портвейна и, кажется, вообще перестаёт меня замечать.
Слёзы сами собой накатывают на глаза. Боже, как же я устала! Если бы не Саша, давно расклеилась, опустила руки. Но ради младшего брата я должна быть сильной. И если чтобы вытащить его из этого ада, я должна выполнять приказы Дикого, то сделаю всё, что он пожелает.
Глава 4
Возвращаюсь в больницу к вечеру. Небо уже темнеет, фонари зажигаются один за другим, отбрасывая жёлтые круги на мокрый асфальт. Внутри пустота и тяжесть одновременно. Руки трясутся, в груди ноет — то ли от холода, то ли от того, что я только что оставила брата в аду.
Вхожу в палату без стука и замираю на пороге.
В комнате висит плотный, горьковатый дым, смешанный с запахом мужского одеколона и больничной стерильности. Дикий сидит на подоконнике, широко распахнув окно, а в руках у него сигарета. Пальцы сжимают её с привычной лёгкостью, и струйка дыма тянется к потолку, растворяясь в полумраке палаты.
— Вы что, совсем с ума сошли — слова вылетают раньше, чем успеваю подумать. — В медицинском учреждении курение запрещено. Вы же только после операции!
Мой подопечный медленно поворачивает голову, и насмешливая улыбка трогает уголки губ. Чёрные глаза смотрят с ленивым превосходством, словно я сказала что-то невероятно глупое.
— Серьёзно? — голос низкий, хрипловатый от дыма. — И что ты сделаешь, Машенька? Вызовешь охрану?
— Но правила…
— Маша, — перебивает он резко. — Я не хочу слышать про правила. Я хочу, чтобы ты стояла там и молчала, не мешая мне думать.
Глазами ищу что-нибудь тяжёлое, чтобы запустить в голову наглеца, но вовремя вспоминаю, что это чревато статьёй Уголовного кодекса. Какой? Зависит от моей меткости. А если окажусь в тюрьме, Саша не выживет.
Дикий затягивается медленно, с удовольствием, и выпускает дым в открытое окно. Ветер подхватывает его, уносит в ночь, и на мгновение кажется, что в комнате становится светлее.
— Подойди! — наконец, приказывает он.
Шагаю к нему, останавливаюсь в метре. Мужчина смотрит на меня сверху вниз — он сидит на подоконнике, я стою на полу, и от этого его взгляд кажется ещё более властным.
— Держи, — небрежно достаёт из кармана чёрных брюк пачку купюр и протягивает мне.
Отшатываюсь, словно пациент протянул мне ядовитую змею и удивлённо хлопаю глазами. Для меня это неожиданно, хотя сама пару минут назад хотела попросить у своего работодателя аванс.
«Бери, Маша!» — приказываю самой себе. Пальцы невольно сжимаются, когда беру деньги, а в горле пресыхает.
— Что это? — спрашиваю, хотя ответ очевиден.
— На одежду, — мужчина тушит сигарету в пустой банке из-под кофе, стоящей на подоконнике. — Хватит ходить в этом мешке. Ты — моя сиделка и должна выглядеть прилично.
Столько денег я не видела за раз уже очень давно, а может, и никогда.
— Мне не нужны деньги на одежду, — говорю глухо.