Страница 323 из 479
Глава сто пятьдесят седьмая. Сарказм, лед и шелк
Ариана
Я озадаченно обернулась, все еще сжимая в руках глиняные миски и прижимая их к груди, как щит.
И застыла на месте, не в силах пошевелиться.
Король грациозно поднялся с ковра одним текучим движением. Рубашка задралась на животе, открыв узкую полосу белоснежной кожи над поясом штанов. А в его глазах, серых, бездонных, как лесной омут в сумерках, плескалось такое…
Я не успела понять, что именно.
Потому что Король сделал медленный шаг. Мое сердце, дрогнув, рухнуло в пропасть, где не было ни дна, ни берегов.
— Я могу остаться? — спросил Король, остановившись в полушаге от меня.
Он произнес это неуверенно, как мальчишка, выросший в строгих правилах, но вдруг осмелившийся просить у наставницы лишний час для ночной прогулки под луной.
Его пальцы нервно теребили вышитый край льняной рубашки, скручивая тонкую нить.
Я не заметила бы это движение, если не тусклый, багровый свет от догорающих углей, что падал прямо на его руки.
— Что ты имеешь в виду? — переспросила я, нахмурившись.
В горле пересохло. Глупо, ведь я несколько минут назад пила холодный настой из горных трав.
— У тебя, на ночь? — пояснил Король. В его голосе проскользнула едва уловимая хрипотца.
Он смотрел мимо моего плеча — на темную стену, на гобелен, изображающий охоту на единорога. Словно ему было стыдно просить о том, чего он хотел больше всего на свете. Или страшно получить отказ.
— По-моему, это предполагалось с самого начала, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри все трепетало.
Сердце забилось тревожно и сладко.
— Хорошо, — выдохнул Король, наконец поднимая на меня глаза. Теперь в их глубине плясали веселые, опасные искры. — Где ледяное лакомство из сливок и меда?
— В печке, разумеется, — кокетливо улыбнулась я.
Король, прищурившись, наклонил голову и иронично усмехнулся.
— Сарказм, Ариана, — заметил он, — низшая форма остроумия. Ты не находишь?
В его глазах загорелся сладострастный блеск — обещающий и знакомый до боли.
Я узнала его, как узнают запах грозы до первого удара грома. И от этого узнавания кровь неудержимо прилила к щекам, заливая их румянцем предвкушения.
Проклятие! Что Король задумал на этот раз?..
— Я ведь могу и отшлепать тебя, — небрежно добавил Король, понижая свой и без того бархатистый голос. У меня подкосились колени.
Я поспешно поставила глиняные миски в медный, тускло поблескивающий таз с водой, расплескав воду на камни очага.
— Ты захватил с собой те серебряные зачарованные шары? — спросила я, не оборачиваясь и чувствуя, как напряжена спина.
Король быстро порылся в брошенном на стол кожаном кошеле. Потом развел руками. Я уловила этот жест краем глаза, повернув голову через плечо. Король замер, скрестив руки на груди, и на его лице застыло театральное сожаление.
— Знаешь, как это ни смешно, — произнес Король, чуть вздохнув, — но я не ношу с собой запасной набор зачарованных шаров. Ни серебряных, ни бронзовых, ни даже деревянных.В моих покоях они мне нужны часто, но на прогулку по миру смертных я их не беру.
— Очень рада это слышать, милорд, — ответила я, тщательно вытирая мокрые руки о льняное полотенце, — А еще, кажется, ты только что сам сказал, что сарказм — низшая форма остроумия.
— Ариана, — Король сделал неторопливый шаг, — мой девиз с сегодняшнего утра таков: «Если ты не можешь одолеть кого-то в споре — что ж, присоединись к нему. И переиграй на его поле».
Король выглядел, будто только что выиграл партию в шахматы, где каждая фигура — живая и капризная королевская воля.
Самодовольно ухмыляясь, он несколько мгновений наслаждался моим замешательством. Потом резко развернулся , открыл дверцу холодного шкафа, обитую внутри медными листами, и достал оттуда глиняный кувшинчик с угловатой надписью: «Мед и ягоды».
Лучшее лакомство из взбитых замороженных сливок, как гласила молва.
— Это нам подойдет, — сказал Король, медленно поворачиваясь ко мне.
Его глаза потемнели до цвета грозового неба перед первым ударом грома. Король смотрел на меня немигающим взглядом, не отпуская ни на мгновение.
— «Мед, ягоды и Ариана», — произнес он каждое слово, смакуя слоги, словно редкое вино.
Моя нижняя челюсть отвисла — я чувствовала, как она буквально падает вниз под тяжестью изумления.
Король выдвинул деревянный ящик стола и нашарил там длинную, серебряную ложку. Когда он поднял на меня глаза, в них горела такая неприкрытая страсть, что у меня перехватило дыхание. Его язык нарочито медленно коснулся краешка верхних зубов.
Ах, этот язык!..
Темное, сладостное желание волной пробежало от макушки до самых пят. Пальцы ног судорожно поджались.
Я чувствовала, как кровь кипит внизу живота, набухая тяжестью и теплотой.
— По-моему, тебе слишком жарко, — прошептал Король, наклоняясь ко мне, и его бархатистый шепот обжег мое ухо, — Ты перегрелась, Ариана. Я буду охлаждать твое тело дюйм за дюймом. Пойдем.
Он протянул мне ладонь, словно приглашал на торжественный танец. Я послушно вложила дрожащие пальцы в его сильную руку с едва ощутимыми мозолями от меча.
Король прижал меня к себе, давая понять, кто здесь задает ритм.
В спальне, куда мы вошли следом друг за другом, Король поставил кувшин с ледяным лакомством на резной ночной столик, вытертый временем до блеска.
Потом, одним движением, стянул с кровати пуховое одеяло и обе подушки в вышитых наволочках. Бросил их небрежной горкой на медвежью шкуру у камина, где догорали последние красные угли, источая слабый жар.
— У тебя ведь найдется еще белье, чтобы застелить кровать? — спросил он, не оборачиваясь, разглядывая плоды своих трудов.
Я молча кивнула. Горло сдавило так плотно, словно кто-то сжал его, не давая выдавить ни звука. Я смотрела на Короля завороженно, как кролик на удава.
На то, как играют рельефные мышцы на его широкой спине под тонкой льняной рубахой.
На то, как он поправляет подушки, осторожно взбивая их кулаком, словно готовит ложе для древнего, тайного ритуала.
Король взял в руки деревянную фигурку грифона, выкатившуюся из-под подушки.
Поднес ее к самому лицу, повертел в пальцах, внимательно рассматривая каждую трещинку и выщерблину на старом лаке.
— Не испачкай мою фигурку! — вырвалось у меня. Голос прозвучал неожиданно грозно, но тут же сорвался, обнажив всю мою беспомощность.