Страница 30 из 479
Третья интерлюдия
Ллевеллин и Карадог
Закат растекался по моей библиотеке густым багрянцем, окрашивая дубовые панели и тяжелые гобелены. Я стоял у окна, чувствуя, как прохлада камня просачивается сквозь тонкую ткань туники. Я слышал, как отворилась дверь, и в комнату вошел Карадог — единственный, кто позволял себе не стучаться.
—Ну что, мой друг? — раздался его голос. Я не оборачивался. — Как все прошло? Тэлор, за кружкой медвяного эля рассказал, что проводил смертных до Лесного Поселения… — голос Карадога зазвучал легкой ехидцей, — Впрочем, не полным составом.
Слова, которые я собирался произнести, жгли мне губы. Глупый, безрассудный поступок.
—Она осталась, — наконец сказал я.
—Ариана? Любопытно, — Карадог сделал несколько шагов вглубь комнаты. — А я-то полагал, по твоему изначальному замыслу, встреча была сугубо деловой и касалась лишь непреклонной леди Дилис и ее просьбы о защите.
Я повернулся от окна, чувствуя, как закатный свет согревает мое лицо.
—Планы, мой друг, имеют свойство меняться. Я пригласил Ариану разделить утреннюю трапезу в «Оловянном Котле».
Карадог тихо присвистнул, покачивая головой.
— Смело. Не иначе, решил выставить свою добычу напоказ всей придворной знати. Ну, и что же тебе удалось вытянуть из этой дикарки?
Я медленно подошел к столу, позволив пальцам скользнуть по полированной древесине, прежде чем сомкнуть их на прохладной поверхности кубка. Ее прямота. Ее обжигающая, как зимний ветер, искренность.
—Она... невероятно откровенна, — проговорил я,— Заявила, что боится меня. Прямо в лицо. И в ту же секунду залилась таким румянцем, словно сама ужаснулась собственной дерзости.
—Честность в наших кругах — редкость, сравнимая разве что с цветущим папоротником, — усмехнулся Карадог. — А что с тем художником?
Легкая тень раздражения скользнула во мне при этом воспоминании.
— Он смотрел на меня, точно волк, учуявший чужака на своей охотничьей тропе. Я поинтересовался, не суженый ли он ей. Оказалось, нет. Всего лишь друг детства. Но улыбаются они друг другу с теплотой, что рождается между людьми, связанными годами и общими тайнами. Я это отметил.
Отметил? Да. И почувствовал нечто острое и едкое, что впилось в сердце ледяной занозой.
—Ревнуешь? — прямым вопросом обрубил Карадог, его зеленые глаза с хитрецой уставились на меня.
Мой взгляд помертвел.
—Я отмечаю факты, Карадог. Она — ходячее противоречие. Робеет, краснеет от каждого моего слова, словно перепуганная лань, но при этом находит в себе дерзость обвинять меня во властности и бесцеремонности.
Карадог рассмеялся.
—Неужели? И что же возразил наш всемогущий Владыка на это обвинение?
— Что я привык, чтобы мне подчинялись. Во всем, — я отпил из кубка, чувствуя, как прохладное вино освежает горло. — А затем она осмелилась спросить, почему я не разрешаю ей обращаться к себе по имени.
—Напористо. И каков был твой ответ, озаренный мудростью веков?
— Я дал понять, что такая привилегия — удел семьи и самых близких друзей. Она восприняла это с подобающей почтительностью, но я видел в глубине ее глаз... молчаливую досаду.
И в этой досаде была для меня горькая сладость. Значит, ей не безразлично. Значит, она хочет большего.
Улыбка исчезла с лица Карадога, его глаза стали серьезными и напряженными.
—Ты играешь с огнем, мой друг. Она — смертная, плоть и кровь, к тому же на пороге Инициации. Ее мир хрупок, как утренняя роса, и одно твое прикосновение может все разрушить.
Именно поэтому! Во мне что-то вспыхнуло — давно забытое, живое и трепетное.
— Именно поэтому! — повторил я вслух, — Она — сплошная загадка. Утверждает, что в ней нет ничего таинственного, но каждое ее движение — это головоломка, которую я жажду разгадать. Я выспрашивал о ее семье. Отец погиб, мать — живет далеко. Что заставило ее бросить родные места? Она словно нерасшифрованный манускрипт, каждая страница которого манит и обещает разгадку.
—Непростая история,— тихо произнес Карадог. — И что же в этой девушке привлекло твое внимание, помимо очевидной, дикой прелести и трогательной застенчивости?
Я замолчал, глядя в пустоту. Тот миг. Тот самый проклятый, прекрасный миг.
—На обратном пути... на мосту, — задумчиво повел я рассказ, — Она чуть не попала под копыта безумного всадника. Я успел ее оттащить. Такая легкая и хрупкая! Я ощущал ее крик, застрявший в горле. Ослепительная вспышка чистого, животного ужаса — я насладился им.
— Цела? — коротко бросил Карадог.
—Да. Но в тот миг... — я посмотрел на свою руку, — Она была в моих объятиях и смотрела на меня... с таким смятением и таким ясным, безрассудным желанием. Она жаждала быть моей. Я читал это в ее широких глазах, в ее порывистом дыхании. И я... я сам был на краю, готовый забыть обо всех запретах.
Карадог тяжело вздохнул.
—Ты понимаешь, к чему ведет эта тропа, Велл? — друг и советник испытующе посмотрел на меня, — Для нее? Для тебя?
Возлюбленной у меня нет и быть не может — это ведь не просто слова, брошенные на ветер. Это обет. Это сама суть моего бытия.
Я резко отвернулся к окну, чувствуя, как напряглись мои плечи.
—Я на все отдаю себе отчет, старый друг. Но она — первая, кто за долгие-долгие годы взглянул на меня не как на Владыку или угрозу, а просто... как на мужчину. — Я замолк, глядя на сгущающиеся сумерки. — С этой мыслью, этой смутой в крови, мне еще предстоит разобраться. Принцесса Дилис готовит послание. Дело, как ты знаешь, не только в Ариане.
Но эта мысль жгла меня изнутри, сладким и губительным ядом.
—Будь осторожен, Велл, — настороженно произнес Карадог.
Я не ответил. Мое безмолвие было красноречивее любых слов. За окном ночь окончательно вступила в свои права, и в темноте передо мной мерцал лишь один образ — пара испуганных, но полных безрассудного желания девичьих глаз.