Страница 275 из 479
Седьмая Интерлюдия
Ллевеллин
Я очнулся от собственного протяжного крика — точно вой раненого зверя, потерявшего путь. Сердце болезненно билось в висках, волосы слиплись от пота. Я сел, хватая ртом воздух, и провел дрожащей ладонью по лицу.
Эти кошмары не мучали уже пару месяцев и вот вернулись. Не просто сны — память.
Я видел себя маленьким, забившимся в угол сырой темницы. Камень холодил спину даже сквозь тонкую рубашонку. Пальцы нащупывали неровности кладки: шершавые, влажные, за которыми не было выхода — только глухая стена и тьма.
Свет едва пробивался сквозь узкую решетку под самым потолком. Пасло плесенью и застарелой кровью. Это был не родной хрустальный дворец, где ночь пахнет цветущим жасмином, — это Неблагой Двор, царство тьмы и боли, откуда не возвращаются.
Мать лежала на куче грязного тряпья, поджав ноги и свернувшись в клубок. Ее платье, когда-то белое, посерело от пыли, на щеке запеклась темная полоса. Я знал, что она не спит — прячется, потому что любое движение, любой вздох привлекают внимание. Я и сам научился тому же: замереть, раствориться, стать тенью среди теней.
Я забился глубже в угол, зажмурился, закрыл лицо руками. Но сквозь щели между пальцами все равно видел.
Видел, как в проеме показалась женщина. Темнейшая Королева Неблагого Двора.
Высокая, гибкая, с тяжелым серебряным ошейником на тонкой шее. Черные волосы точно смола, а глаза нежно-голубые. В слабом свете факелов они казались двумя осколками зимнего неба.
Королева подошла к моей материе и остановилась, глядя сверху вниз. На поясе покачивалась плеть из серебряных нитей, на каждой из которых звенели крошечные колокольчики. При каждом движении они издавали нежный звон — такой обманчиво-легкий, что хотелось зажмуриться и поверить, что это ветер играет сухими травинками за окном.
Королева Неблагого Двора холодно улыбнулась краем губ. Словно зимний ветер загудел над могильниками.
— Встань, — сказала она.
От этого голоса хотелось забиться под землю, провалиться сквозь каменные плиты.
— Встань, крыса. Я сказала — встать!
Плеть взвилась со свистом, рассекая спертый воздух, и опустилась на спину матери. Колокольчики зазвенели серебряным смехом.
Мать всхлипнула. Не закричала, только сжалась еще сильнее, закрывая голову руками.
— Не надо… пожалуйста…
Плеть все взлетала и опускалась.
Я заткнул уши, вжался в угол, но звон колокольчиков проникал сквозь сомкнутые пальцы, въедался в виски, а сквозь зажмуренные веки — ледяные и насмешливые глаза, которые уже искали меня. Я чувствовал взгляд Темнейшей Королевы, тяжелый, как каменная плита, которую опускают на грудь.
Шаги зазвучали по каменному полу, приближаясь. Плеть волочилась следом, колокольчики позвякивали, как погремушки. Каждый шаг отдавался в его груди болезненным толчком.
Темнейшая Королева наклонилась, и я услышал все такой же ласковый, без единой ноты гнева голос:
— А вот и второй… Вылезай, щенок. Не заставляй меня ждать.
Я заставил себя открыть глаза и сделать вдох, прогоняя из памяти воздух темницы, серебряный звон и ледяной голос, который, казалось, навсегда въелся в самую глубину сознания.
Рубашка все еще липла к спине, волосы тяжело лежали на плечах. В груди ныло — наверно, так ноет у смертных старая рана перед дождем.
Я откинул голову на подушки, глядя в прозрачный потолок, за которым бесконечной чередой тянулись звезды.
Я был больше не ребенком. Я был Королем Благого Двора, владыкой бессмертных, повелителем земель, где не знают страха.
Но прошлое, как старый пес, умело находить дорогу назад.