Страница 215 из 479
— Нет, матушка, — всхлипнула я, прижимаясь к ней сильнее, вдыхая знакомый с детства запах — с нотками лаванды и меда, домашнего тепла, выпечки, что всегда ассоциировалось у меня со словом «дом». — Я просто соскучилась.
Ее теплые, чуть шершавые от работы со свечным воском ладони гладили меня по спине. Нехотя, с сожалением, я отпустила ее, и Роб, чуть смущаясь и переминаясь с ноги на ногу, обнял меня одной рукой. Движение его было неуверенным, скованным, словно он боялся сделать что-то не так, и я вдруг вспомнила — нога. Та самая старая рана, что вечно напоминала о себе. Он стоял, перенося вес на здоровую, чуть согнутую в колене, ногу, и в его глазах с лучиками морщин в уголках читалась теплая, робкая радость.
— С возвращением, Ариана, — произнес он мягко, по-отечески, с той особенной хрипотцой, которая появляется у мужчин, когда они пытаются скрыть волнение. — Отчего слезы? Мы же хотели тебя порадовать, а не расстраивать.
— Просто рада тебя видеть, Роб, — улыбнулась я сквозь мокрые ресницы.
Лицо у него было открытое, приятное — квадратный подбородок с ямочкой, живые, ясные глаза, которые смотрели на меня с такой искренней теплотой, что сердце оттаяло окончательно, растопило последние льдинки страха и одиночества. Этот твой муж мне по душе, матушка, подумала я, глядя, как он бережно, но немного неуклюже поправляет воротник своей полотняной рубахи. Береги его. Он хороший.
Роб потянулся к моей сумке, перекинул ее через плечо и тут же присвистнул так громко, что стоявший неподалеку конюх обернулся:
— Светлые боги, Ариана, ты что, камни туда наложила?
Я фыркнула, представив, как смешно это выглядит со стороны — пожилой мужчина, слегка прихрамывающий, с моей сумкой. В сумке лежал Вещий Камень и другие вещи. Матушка взяла меня под руку, Роб ковылял чуть позади, — двинулись к перевязи, где стояли кони, пофыркивая и перебирая копытами.
Я стянула с себя дорожную накидку — плотную, шерстяную, предназначенную для прохладных ночей в пути, — порадовавшись, что догадалась надеть под нее легкую льняную тунику. Иногда я скучала по воздуху Гвента, где мы жили с матушкой, когда мне минуло семнадцать.
Мы приблизились к вместительной телеге Роба, и я неожиданно вспомнила про Эйдана. Его экзамен на мастера в художественной гильдии на следующей неделе. Должна ли я пригласить Короля? Захочет ли он вообще знаться со мной после моего последнего письма — такого ддлинного, неловкого... обнаженного.
Я вздрогнула и поспешно прогнала эту мысль. Разберусь с этим позже. Сейчас я здесь, и я намерена отдыхать, а не терзать себя сомнениями.
— Девочка моя, ты, верно, устала с дороги, — матушка обернулась ко мне, — Может, приляжешь и поспишь? Роб постелет тебе сена в телеге, оно мягкое, душистое.
— Нет, матушка, — мотнула я головой, чувствуя, как внутри разгорается нетерпение, почти детское, щекочущее изнутри. — Я хочу на прогулку. К морю. Я так соскучилась по запаху соли и по крику чаек.
Норманны больше не нападали на эти земли. Король фейри сдержал обещание.
***
Я сидела на каменном уступе, одетая в легкую голубую тунику, медленно потягивала прохладный мятный настой из глиняной кружки, глядя на Ирландское море. Оно простиралось до горизонта, серо-зеленое, в белых барашках пены, и дышало ровно, могуче, как спящий зверь. Вспоминала, что еще вчера вглядывалась в темные, холодные воды залива. Два разных мира, две разных воды, два разных неба над ними — и оба теперь причудливым узором вплетены в мою судьбу.
Матушка устроилась рядом, держа меня за руку, поглаживая пальцы — медленно, успокаивающе, словно пытаясь передать всю заботу, накопленную за месяцы разлуки.
Солнце, казалось, смыло с меня всю усталость, всю дорожную пыль и тревоги, выжгло их своими горячими лучами. Впервые за долгое-долгое время напряжение отпустило мои плечи, и я позволила себе просто быть здесь — дышать соленым воздухом, чувствовать песок под ногами, слушать, как шелестят волны, набегая на берег и с шипением отступая назад.
— А теперь расскажи мне из-за кого ты сама не своя, — голос матушки прозвучал тихо, почти неслышно на фоне шума прибоя, но в нем была та мягкая настойчивость, которой я всегда побаивалась. Она не повышала тона, не требовала, но сопротивляться этому голосу было невозможно.
Сама не своя! Откуда она знает? Как она всегда это чувствует?
Что я могла рассказать? Между мной и Королем лежала не только тайна, скрепленная печатью молчания, о которой я не имела права говорить, но и то, о чем невозможно говорить вслух — особенно с матерью. То, что происходило между нами в его замке, в его покоях, за закрытыми дверями, то, от чего у меня перехватывало дыхание и горела кожа, стоило только вспомнить его прикосновения...
Я почувствовала, как кровь отливает от лица, оставляя после себя холод и пустоту.
— Ну? — матушка сжала мои пальцы чуть крепче, требуя ответа. — Ариана.
Я молчала, глядя на линию прибоя, что лениво лизала песок, оставляя после себя кружево пены. Солнце жгло плечи, но внутри меня вдруг стало холодно, словно северный ветер задул под кожу.
— Его зовут Ллевеллин, — выдохнула я,— Он невиданно прекрасен... и богат. До неприличия богат. А еще он очень сложный мужчина. И очень непостоянный.
Даже матери я пока не могла сказать, что связалась с фейри.
Я мысленно похвалила себя за такую краткость и точность — в самую сердцевину, одним ударом. Я повернулась к матери и тут же встретила ее пристальный взгляд, полный спокойной проницательности, от которого у меня всегда екало сердце. Ее глаза буравили меня, пытаясь добраться до правды.
— Сложный и непостоянный? — мать приподняла левую бровь — этот жест я знала с детства, он означал, что меня сейчас будут раскусывать, как орех, — и в ее голосе мелькнула тревога, — Тут неплохо бы поподробнее, милая.
Ох, темные фейри! Я попала в ловушку.