Страница 41 из 76
Слово за слово, оказалось, что к молоденькой поварихе воспылали жгучей страстью двое партизан: Саша Барков из первого взвода и Гриша Синяков из третьего. Антонине это польстило необыкновенно. Прямо душа расцвела сотнями красок. И как парни петушатся, злятся друг на друга — это ей было как душистым розовым маслом по сердцу. Она пустилась жеманиться, крутить обоими, дарить неясные обещания и тому, и другому, обнадеживать… и наконец, решила назначить ночное свидание сразу двоим. И посмотреть на их физиономии, когда они увидят друг друга.
Однако, свидание было сорвано мною.
Я увидел, как безнадежность проступила на лице командира.
— И они узнали, что ты их решила так столкнуть? — спросил он глухо.
— Не… не знаю, — всхлипнула она.
В сущности, все было ясно. Горючая молодая страсть, дикая ревность, неумение укротить себя, мгновенная вспышка ярости, сжигающая разум…
Оставалось лишь закрепить это по факту.
И Денисов отлично это понял.
— Дура ты, — сказал он. — Доигралась.
— А что?..
— Ничего. Все, иди спать. Лукерья, тоже. Завтра с тобой особо потолкуем. То есть, сегодня. То есть днем… Короче, все! Вопросов не задавайте. Спать!
Мы немного отошли от кухни. Рекс все это время, как тень следовал за нами.
— Николай Семенович, — сказал я, — а этот Синяков, что он за тип?
— Так в том-то и дело… Шпана был, хулиган. Судился за драку. Но условно получил. Сажать не стали. Вроде образумился. Да вот, видишь, какое тут дело. Когда баб нет, из-за одной, видать, в башке резьба и сорвалась.
«Чего в башке сорвалось? — тут же спросил любознательный Рекс. — Я не понял эти слова».
«Потом, Рекс», — вновь отложил я объяснение. И вслух:
— Ну что ж, надо его брать.
— Да. Идем, Самсонова поднимем. Пару бойцов для надежности возьмем.
Старший лейтенант, узнав подробности, сам пожелал участвовать в задержании подозреваемого. Взял с собой еще одного красноармейца. И мы отправились на задержание.
Признаться, была у меня мысль: что Синяков попробует дезертировать из отряда. Но здраво рассудив, я решил, что это нереально. Система охраны у нас поставлена надежно. Не прошмыгнул бы. Значит, сейчас старается делать вид, что спит.
Так оно и вышло.
Третий взвод мы, конечно, взбудоражили. Ребята спали крепко, а Синяков — рослый крепкий парень лет двадцати пяти — старательно изображал, что спит, но уличить его в обмане было несложно. Мгновенный обыск обнаружил трофейный офицерский кинжал Лювтваффе, на котором Самсонов без труда углядел следы крови.
«Рекс, — спросил я, — ты тот запах помнишь? Это он?»
«Похоже, хозяин. Тот запах слабый был, совсем чуть-чуть. Я точно не скажу. Но есть сходство. Есть».
Конечно, это не доказательство. Однако, под тяжестью улик Синяков вынужден был сознаться:
— Мужики… Николай Семеныч…
— Мы тебе не мужики, гад, — беспощадно оборвал Денисов. — Ты понял, что натворил?
Тот поник.
— Да, — глухо сказал он. — Сейчас-то понимаю. Сам себя казню. А тогда… Как будто мозги отшибло. Так заревновал! Представил, что она с ним… Как огнем опалило. Стою, вроде улыбаюсь ему, а сам как в пламени горю. Он отвернулся…
Синяков обреченно махнул рукой.
— Николай Семенович, — официально обратился старший лейтенант. — Я заберу его. У нас под караулом никуда не денется.
— Забирай, — согласился Денисов. — А после завтрака соберемся у меня. Решим.
Весть о страшном событии облетела весь отряд с рассветом. Через полчаса после подъема все знали о случившемся. Антонина не показывала носа из шалаша, а Лукерья жестко заявила моралистам и просто любопытным:
— Не лезьте к ней сейчас. Конечно, девка глупость сотворила. Но это не ваше дело. А кто сунется — сразу говорю: вот так поварешкой в лоб и влетит!
С преступлением в отряде столкнулись впервые. Все были ошарашены. Но если рядовые партизаны только изумлялись, то руководству пришлось решать задачу посложнее. Срочно создавать самодельные органы военно-полевой юстиции, никакими Уставами не предусмотренные. Денисов, Самсонов и Масленкин уединились в штабной землянке, где совещались больше часа.
За это время я свое обещание выполнил: постарался разъяснить Рексу идиомы про резьбу в голове и «шерше ля фам». С первым затруднений не возникло, а вот насчет второго — пес никак не мог взять в толк, что люди, оказывается, говорят на разных языках. В собачьем сознании это укладывалось со скрипом.
«Как так, хозяин? Вот я любого пса пойму. Даже волки — и то я их понимаю. А вы, люди, не можете друг друга понимать? Как так⁈»
«Ну, мы все же по-другому устроены. Сложнее. И нас очень много на Земле. Людей. Когда-то мы разучились понимать друг друга».
«Это странно».
«Конечно. Ты же видишь, что люди устраивают? Войны. Истребляют друг друга».
«Почему⁈»
«Эх, брат! Если б я знал — почему? Я только и спрашиваю себя об этом. Наверное, мы не можем разобраться сами в себе. Нужны века, чтобы мы смогли сами себя понять».
«Века? Это что такое?»
Эх, черт! Опять я попал в объяснительную ловушку. Но что ж делать.
«Века? Это очень, очень, очень долго. Длинное время. Понял?»
«Стараюсь понять,» — неуверенно ответил Рекс.
Наконец, руководство закончило совещаться, вышло из штаба.
— Командиры подразделений, ко мне, — велел Денисов. И когда те подбежали к нему, приказал: — Собирайте своих. Общее построение. Женщин не надо. Пусть остаются у себя.
Через пять минут отряд был построен. Все знали, зачем общий сбор, все были потрясены до потери слов. Что тут сказать? Да ничего. Только молчать и ждать, что будет.
Выстроились в зловещем безмолвии. Слышно было, как подвывает ветер в вершинах крон.
Трое красноармейцев с сумрачными лицами вывели и поставили перед строем Синякова. Он был небрит и бледен, смотрел вниз, страшась поднять взгляд. Руки связаны.
Тишина как будто стала еще тише.
Денисов откашлялся.
— Товарищи бойцы и командиры! — громко объявил он. — Мне тяжело говорить… Но приходится признать, что у нас в отряде произошло преступление. И не просто, а самое тяжкое, какое только может быть. Убийство. Вот он, преступник, перед вами, — голос стал резким, злым.
Тот потупился еще сильнее. Командир продолжил:
— Этот гад, он из… из…
— Низменных побуждений, — подсказал Самсонов.
— Из низких побуждений убил своего боевого товарища. Нашего. Подло, по-хулигански. Ножом в спину.
Неясный ропот прошелся по строю.