Страница 29 из 76
И мы устремились обратным знакомым путем, только почти в потемках.
«Рекс, — позвал я, — ты что-то чуешь в этих ребятах?»
«Ничего плохого. Не боятся, не волнуются. То есть, волнуются, но радостно. Вот собаки в деревне, те в тревоге».
И верно. В горячке боя как-то я не обратил внимания, а теперь услыхал, как местные псы, взбудораженные побоищем, еще долаивают нечто свое.
Вот и лес. Мы нырнули в него, и очутились почти в полной тьме. Ну, здесь вся надежда лишь на Игнатия Кузьмича, нашего «Филимона Купера».
— Ребяты, — сказал он, — идем все за мной, прямо впритык друг к другу. Не дале аршина. Чтобы рукой можно было дотянуться. Здесь уж не до спешки, главное не потеряться. Если кто почуял, что сбился, окликни негромко. Вроде и не должно такого быть, но все ж таки, на всякий случай.
— У меня же фонарь есть, — напомнил Минюк.
— Ну что ж, тоже дело. Елестрический?
— Да.
— Батарейка сядет, должно быть.
— Лес рубят — щепки летят, — философски заметил старлей. — Минюк, дай фонарь Иванову.
Сержант передал фонарь деду, показал, как пользоваться кнопками.
— Ты, Иуда, — сурово сказал Самсонов пленному, — пойдешь за мной. Минюк, а ты прямо за ним.
— Есть.
— А ты смотри: шаг влево, шаг вправо — простишься с жизнью. Понял?
— Товарищ командир, — заныл свое полицай, — я же говорю: это ошибка, я тут ни при чем. Я свой, советский, просто так вышло…
— Молчи, не нервируй. Ну, Игнатий Кузьмич, вперед.
«Рекс, ты здесь?»
«Здесь, хозяин».
Я ощутил, как влажный холодный нос приятно ткнулся в правую ладонь.
И мы пошли.
Длился этот трансфер не меньше часа. Наконец, Игнат Кузьмич решил, что группа в безопасности:
— Ну, граждане лесные жители, сдается мне, здеся и заночуем. Давайте устраиваться. Костерок разведем, закусим, да и на боковую. Валежник тут должен быть, ищите. Вон там гляньте.
Валежник нашелся, костер разожгли за несколько минут. Пламя трескуче пожирало сухие сучья — с огнем сразу стало и уютнее, и веселее, так как августовская прохлада по ночам пробирала все настойчивее.
Стали ужинать. Воду экономили, пришлось по нескольку глотков сделать, не больше. Пленному отказали в провианте и воде, зловеще объяснив: «кто от пули подохнет, тому голод не беда». Тактика психологического давления.
А нам с Рексом выделили целую банку немецкой тушенки на двоих. Свинина. Надо признать — отличного качества. По правде сказать, только аппетит раздразнился. И если я мог дополнить рацион лепешками и галетами, то Рексу такого бонуса не досталось.
«Ты как, дружище?»
«М-м… Да еще бы мог столько же».
«Придется потерпеть».
«Понятно».
Если бы Рекс был человеком, я бы сказал, что он сказал это со вздохом. Я беззвучно рассмеялся, потрепал пса по холке. И теперь сказал бы, что он засмеялся тоже, будь человеком.
Тем часом Самсонов аккуратно вытер руки носовым платком и приступил к допросу:
— Ну ты, рожа, давай говорить. Правильно будешь отвечать — может, подольше поживешь. Вник?
— Да, товарищ командир, — поспешил сказать пленник, покорно проглотив обидные слова. В знаках различия он, видимо, разбирался так себе.
— Как в церкве на исповеди, — авторитетно вставил Игнат Кузьмич.
Самсонов с неудовольствием покосился на старика, но обошелся без замечаний.
— Начнем с анкетных данных. Кстати, документы есть какие-нибудь?
— Нет… с собой нет. Все дома осталось, в деревне.
— В какой? — с интересом спросил Игнат Кузьмич, дымя самокруткой с трофейным табаком.
— Шарово, — преданно доложил полицай.
— Знаем такую, — кивнул старик и чуть подбросил сухостоя в костер.
— Игнатий Кузьмич, не встревай, — недовольно сказал старший лейтенант. — А ты говори.
Тот доложил, что зовут его Антон Сидоров, родился и всю жизнь прожил в Шарово. Окончил пять классов, работал в колхозе. В комсомоле не состоял. В мае исполнилось девятнадцать, должны были призвать. Но вот — война, неразбериха… а тут и немцы.
— Я сразу так и подумал: партизаны должны быть, надо к ним пробираться. Но как? Я ж знать не знаю, как искать… Ладно. Подумал: буду пока собирать сведения. Но эти черти, немцы туда-сюда, туда-сюда, разве уследишь. Но вот смотрю: в Тимошкино — это рядом, соседняя деревня — у них такая машина стоит, вроде автобуса. И антенна длинная. Я так и смекнул: это радио у них. Запомнил. А тут и к нам в Шарово немцы заявляются. И всех, кто помоложе, да поздоровей, всех силой на службу ихнюю. Вы, говорят, должны служить великой Германии… А кто откажется — сейчас дом спалим, родственников убьем. Ладно, думаю. И так можно наблюдать.
И дальше поведал о том, их послали сопровождать арестованных. Здесь у него появился план освободить их.
— Помните, я к вам все время заходил? Помните? — настаивал он, обращаясь к комсомольцу Илье и депутату, которого звали Петр Петрович. Но те не могли толком подтвердить. Они трое, включая будущего покойника, находились взаперти в темной тесной комнате, связанные по рукам и ногам. Слышали топот, голоса, пьяное пение. И да, кто-то на самом деле раза два-три заглядывал в каморку, как бы проверяя, на месте ли арестанты.
— Вот! Вот! — жарко радовался Сидоров. — Это же я и был!
— Ну, чего не видели, того не видели, — жестко усмехнулся Петр Петрович. — Ты, или не ты. И чтобы освобождать — чего-то не заметно такого было.
— Да я просто не успел, — мигом объяснил Сидоров. — Думал, пусть они напьются сильнее. А как стрельба началась, я сразу и сдался. То есть, не сдался, а к вам перешел…
Он вновь завел ту же пластинку: стал нудно уверять старшего лейтенанта в своей сугубой лояльности. А я смотрел, слушал. Верил и не верил.
«Рекс, — окликнул я пса, который очень внимательно следил за сценой, лежа в позе древнеегипетского сфинкса, — как думаешь, он правду говорит?»
«Вроде да, — в ответе не было большой уверенности. — Не похоже, чтобы врал».
«Вот и я так думаю».
Обнародовать наши наблюдения я не спешил. А старлей взялся допытывать у пленного насчет радиостанции в Тимошкино. Тот пустился рассказывать — и говорил хоть и взахлеб, но внятно, разумно, даже подметил, какой постоянный обслуживающий персонал у данного объекта, какой переменный состав.
По вопросам Самсонова я догадался, что его очень заинтересовало сообщение. Он дотошно выведывал подробности, а Сидоров из кожи вон лез, объясняя все, что знал. Допускаю, что приврал малость в жажде показать верность Советской власти. Но немного.