Страница 30 из 88
Глава 24. На корабле
Амунет заняла свободный матрас из тростника — жёсткий, пахнущий рекой и сухой травой. На нём лежал положенный паломнику набор: льняная туника, лёгкое покрывало, маленькая квадратная дощечка с названием корабля, миска для еды, чаша для воды, перевязанная тонкой верёвкой стопка тряпочек для гигиенических нужд. И ещё — круглый, отполированный до масляного блеска амулет из кедрового дерева с изображением кошачьей ипостаси богини Бастет, подвешенный на кожаном шнуре.
Амунет взяла амулет в ладонь — тёплый, гладкий, чуть тяжелее, чем казался. Потом закуталась с головой в покрывало, сложила остальные вещи в свою сумку, сумку положила под голову и свернулась клубочком, стараясь занять как можно меньше места. Только тогда она позволила себе подумать.
За свои двадцать три года она никогда не покидала родного города. Никогда. Даже в соседнюю деревню не выбиралась — всё было недосуг, недосуг, недосуг. А теперь — этот корабль, эта река, эти чужие люди вокруг, которые спят или притворяются, что спят.
Было страшно.
Не тот липкий, суетливый страх, когда сердце колотится где-то в горле и хочется бежать без оглядки. Другой. Глубокий, тягучий, как нильский ил. Тот, что забирается в кости и сидит там тихо, но не уходит.
С неба смотрели равнодушные звёзды. С Нила тянул лёгкий бриз — прохладный, пахнущий тиной и дальней солью. Где-то на берегу крикнула ночная птица, и крик её пролетел над водой, распался на несколько тревожных нот. Корабль мерно покачивало на волнах — не сильно, но достаточно, чтобы напоминать: ты больше не на земле. Ты поплывёшь по воде. И неизвестно — куда и зачем.
Двадцать три года, — подумала Амунет, кусая губу. — Старая дева.
Она усмехнулась про себя — горько, без веселья.
Ну кому она нужна такая? Беглянка. Без роду и племени. Уже не юная. Без дома. Неизвестно, где сейчас сестра и её дети, удалось ли им уйти, не схватили ли их, не…
Она оборвала мысль, зажмурилась, прижала амулет к груди.
Не думать. Не сейчас.
Ладно, — решила она. — Буду уповать на богиню. Она должна подать знак. Должна. Она Бастет — она видит всех, кто прячется в темноте. И меня видит. И сестру. И детей. Она подскажет, как жить дальше.
Амунет перевернулась на другой бок, подтянула колени к животу, укуталась в покрывало плотнее. Корабль покачивал. Вода тихо шепталась с бортами. Птица больше не кричала.
С этими мыслями — без надежды, но и без отчаяния, просто с тихой, упрямой верой в то, что богиня не оставит — Амунет провалилась в сон.
Крепкий, как детстве. Пустой, как дорога, которой не видно конца. Но без снов — и это, наверное, было милостью.
Утро встретило суетой.
Прибыли новые паломники — торопливые, сонные, ещё не до конца проснувшиеся, но уже готовые к долгой дороге. Они рассаживались по свободным местам, тихо переговаривались, перекладывали свои нехитрые пожитки. Кто-то кашлянул , кто-то позвал ребёнка, кто-то просто вздохнул — тяжело, как вздыхают люди, которые не выспались.
Амунет проснулась давно. Но не пошевелилась.
Она продолжала лежать с закрытыми глазами, стараясь дышать ровно и глубоко — как спящая. Кошка предупредила её ещё ночью: не мельтеши. Не привлекай внимания. Будь тенью на палубе, незаметной, как щепка в воде.
До отплытия корабля Амунет вообще будет делать вид, что спит. Мало ли на кого знакомого можно наткнуться. Мало ли чей взгляд скользнёт по палубе и зацепится за её лицо. Ей сейчас никакие встречи не нужны. Ни с кем.
Так и лежала она, затаившись в своём углу, пока вокруг суетились люди, раскладывая узлы и перекликаясь приглушёнными голосами.
Амунет успела заметить краем глаза, улучив момент, что все они располагались на открытой верхней палубе. Их место было отгорожено от остальной части корабля деревянной перегородкой — высокой, надёжной, с узкой дверью, через которую можно было пройти только согнувшись. По эту сторону стояли плетёные корзины с хлебом и бурдюки с водой и пивом, примотанные к бортам верёвками — чтобы не болтались и не сбивали с ног при качке.
Нижняя палуба, как она поняла из обрывков разговоров, была отдана гребцам. Туда спускались по крутой лестнице, и оттуда временами доносился глухой говор и скрип вёсел.
Амунет не стремилась исследовать корабль. Ей не нужно было знать, где что лежит и кто чем дышит. Ей хотелось одного: незаметной мышкой добраться до Бубастиса и исчезнуть в его шумных, многолюдных улицах. Как капля в Ниле. Как ночь, которая приходит и уходит, не оставляя следов.
К полудню солнце стало нещадным.
Оно поднялось высоко и, казалось, вцепилось в палубу, высасывая последнюю прохладу. Тени исчезли — осталась только слепящая, жаркая белизна. Паломники притихли, попрятались под покрывала, кто-то натянул край туники на голову. Спасало только то, что Амунет с вечера укуталась в своё покрывало с головой — теперь оно работало как шатёр, отгораживая от беспощадных лучей.
Но от жажды оно не спасало.
Хотелось пить. Горло пересохло, губы слиплись, язык казался деревянным. Хотелось есть — вчерашний ужин давно кончился, а до нового ещё далеко. И ещё хотелось в туалет — по малой нужде, как она с горечью назвала это про себя, потому что не было сил придумать более благородное слово.
Но пока корабль не отправится в путь, об этом не могло быть и речи.
Она лежала и терпела. Считала удары сердца. Смотрела на светлую ткань покрывала изнутри и ждала.
Наконец, когда солнце уже перевалило за середину неба, все желающие поднялись на борт. Последние паломники были запыхавшиеся, с огромными узлами, которые едва протискивались в узкую дверь. Последние команды — хриплые, короткие, непонятные непосвящённым. Скрип вёсел на нижней палубе.
Корабль плавно отчалил от пристани.
Был штиль — ни ветерка, ни ряби на воде. Река текла медленно, величественно, и корабль двигался за счёт течения и усилий гребцов, чьи мерные стоны и всплески вёсел создавали странную, гипнотическую музыку пути.
И сразу стало прохладнее.