Посмотри, отвернись, посмотри

— Я так волновался, Полинка..

Его ладонь скользнула под мою ночную рубашку.

Наверное, нетрудно нас обманывать. Почаще повторять: «Милая моя, какая ты у меня красавица!» Совершать простые поступки, которые означают для нас заботу. Всему этому можно научиться из романтических комедий.

— Милый, у меня до сих пор голова кругом от всего этого.. – Я отодвинула его руку. – Сначала мне нужно прийти в себя.

— Секс, между прочим, отличное лекарство.

Он гладил спину, целовал в шею. Он и правда меня хотел.

— Дай мне время, – попросила я с улыбкой.

— Конечно, маленькая моя. Спи.

Я провалилась в сон прежде, чем голова моя коснулась подушки.

Когда я открыла глаза, было утро. Антон уже ушел. На соседней подушке белела записка: «Никуда не ходи, отдыхай. Заказал твой любимый китайский супчик, в 12 привезут. На подоконнике тебе ананас».

На телефоне – два десятка неотвеченных вызовов. Родители, дяди, кузены.. Вчера вечером я поговорила с родителями, но очень коротко. Теперь они хотели подробностей.

От Эммы – только сообщение: «Добралась благополучно, жду вестей. Больше не пропадай».

Я собрала все самое необходимое. Телефон, компьютер, зарядное устройство, крем.. Ананас с подоконника словно подсматривал за мной. Я задернула штору, чтобы его бугристая голова с зеленым хохолком не действовала мне на нервы.

Пижама, белье.. Зайдя на кухню, чтобы налить воды, я машинально взяла с сушилки чашку, подаренную Эммой, – белую, фарфоровую, в синих пролесках.

На донышке был грязный кофейный круг.

Мне будто врезали под дых.

Чашка, бабушкин подарок.. Такая нежная, светящаяся, хрупкая. Антон изгадил ее. Запачкал, осквернил. Он присвоил мою любимую вещь и сделал это так ненавязчиво, что я даже не успела ничего понять и только радовалась, что ему нравится то же, что и мне.

Он вполз в мою жизнь, как паразит. Его вещи плодились и множились. Их становилось все больше, понемногу они вытесняли мои собственные. Антон осваивался в новом гнезде и перекраивал его под себя.

От ярости у меня потемнело в глазах. И я еще умилялась этой мерзости на донышке! Придумывала объяснения, почему мой муж не может нормально промыть чужую чашку! Ах, у него большие ладони!

Ни черта подобного! Просто он – большая мразь!

Какая тихая славная жизнь у меня была до него! Он прибрал ее к рукам. Заставил полюбить его, выйти замуж.. Все это время я обитала в зловонной яме, уверенная, что вокруг благоухает райский сад. Антон навещал Эмму – а сам прикидывал, можно ли отравить ее газом. Тревожился о моем здоровье – и обдумывал, как обставить мою неожиданную смерть.

Кажется, пауки-улобориды ферментируют жертву, прежде чем съесть. Им не требуется впрыскивать в нее яд. Они обмазывают ее своим пищеварительным соком, укутывают в сто слоев паутины, и несчастные букашки медленно растворяются, превращаясь во вкусное питательное пюре.

Я задыхалась, у меня колотилось сердце, но не от страха, а от ненависти.

Этот приступ не испугал меня, но словно приоткрыл дверцу, за которой тоже была я – такая, какой себя не знала.

Я умылась холодной водой. Оттерла чашку до блеска. Спрятала в шкаф и заперла на ключ.

Больше он к ней не притронется.

Достала второй телефон, выданный мне Сашей, и набрала ее номер.

— Привет. Надо встретиться.

* * *

Пол закрыт пленкой. Стены выкрашены в тускло-зеленый цвет. Этот оттенок ассоциируется у меня с больницей. Удивительно, что в нашем климате кто-то выбирает его для интерьеров.

Я прошлась по нашему новому убежищу, зачем-то осмотрела санузлы, выглянула в окно. Десятый этаж.. Никогда не жила так высоко.

— Все, полюбовалась окрестностями? – спросила Саша. – Не свети рылом, мало ли что.

Она разложила свои вещи в большой комнате. Свернутый спальный мешок, матрас, здоровенный походный рюкзак, рядом еще один, маленький.

Я села по-турецки на «свой» матрас. Саша пристроилась на низенькой скамейке.

— Что ты собираешься делать дальше?

Саша задумчиво смотрела на меня, будто взвешивая, стоит ли мне отвечать. Но когда она наконец заговорила, ответ был неожиданным.

— Я не знаю.

— Не знаешь?

Я почувствовала себя глупо. Мне казалось, у нее есть продуманный план на любой случай.

— Я хотела посадить тебя как наживку и выманить твоего мужа, – объяснила она. – Ничего не получилось. Придется его убить. Но это.. Этого недостаточно. – Саша вдруг рассердилась. – Чушь какая-то – подойти и убить! Он ничего не поймет. Почему я вообще с тобой об этом разговариваю?

— Потому что я хочу помочь.

Она не удивилась. Быть может, я себя обманывала, но мне казалось, Саша все понимает. Не нужно ничего ей объяснять. Но я все-таки рассказала про чашку – путано, сбивчиво.

— А фотка есть? – неожиданно спросила она.

— Э-э-э.. Наверное. Сейчас посмотрю.

В телефоне нашелся давний снимок моего завтрака. Прозрачная кисея, сквозь которую пробивается солнце. Рассеянный золотой свет. Сияющая яичница на тарелке, ноздреватый хлеб, кофе в той самой чашке с пролесками.. Я не инста-блогер, но люблю фотографировать еду.

— Ух ты, красивая!

В Сашином голосе звучал такой восторг, что я покосилась на нее: издевается, что ли? Она рассматривала фотографию, точно ребенок – кукольный домик в магазине.

— Ты всегда так завтракаешь?

Что называется, почувствуй себя буржуем перед ребенком-пролетарием. Бедная девочка со спичками приникла к окну, покамест ты внутри обжираешься яичницей на английском фарфоре с растительными мотивами Уильяма Морриса.

— Почти всегда. Люблю красиво сервировать завтраки.

Я думала, Саша выдаст что-нибудь оскорбительное. Но она лишь бесхитростно взглянула на меня:

— Здорово. Я бы тоже так хотела. Не умею делать ничего красивого.

— Слушай, а откуда у тебя книги? – вспомнила я. – В ящике..

— Карамазов подарил, – сказала она таким тоном, будто это все объясняло.

Я вдруг подумала, что она застряла в своих шестнадцати годах – в том времени, когда убили ее сестру. Вот откуда ощущение, что передо мной подросток. Умный, хитрый, умеющий в тысячу раз больше, чем я, – и все же не взрослый человек. Полуребенок.

Ох, как же мне не хотелось возвращаться от книг и фарфора к нынешнему дню!

— Тебе нельзя убивать Антона.

— Можно, – отрезала она.

— Саша, тебя поймают. Ты сядешь в тюрьму. Неужели Антон этого стоит?

— А сейчас он ходит по улицам, ест, пьет, кайфует – и ему все пофиг! Так, по-твоему, должно быть?

— Нет! Он должен сидеть в тюрьме. Мы могли бы уговорить Кристину дать показания..