Посмотри, отвернись, посмотри

Но Карамазов – случай особенный! Нашей тайной дружбе уже несколько лет. Если меня ни разу не оставляли на второй год, то только благодаря ему. Он писал со мной прописи, решал примеры и учил английские слова. Последнее давалось мне легче всего. «Мне бы, ангел мой, такую память! – вздыхал Карамазов. – Ты даже вообразить не можешь, каким богатством владеешь».

Да щас, богатством! Запоминать слова может любой дурак. Я бы мечтала уметь драться по-настоящему! Чтобы в школе со мной боялись связываться. Да и во дворе. А то лезут всякие уроды..

Не-не, Карамазов – свой! Ему что угодно можно доверить.

И я рассказала про папин подвиг.

Это же все меняло, понимаете? Из младшего отродья Нечаевых, которых все соседи мечтали выпихнуть из дома, я стала дочерью героя. Хоть кто-то должен был разделить мою радость! Ну да, соседи никогда в жизни меня не обижали. Никто не говорил мне вслед ничего плохого. Не кричали, как в школе: «Бей ворюгу», «Нечаева – вша лобковая» и кое-что похуже.. Но они смотрели. С каким-то странным нехорошим любопытством – словно ждали, не полезут ли у меня из носа гусеницы.. Как же меня это бесило! Кое-кого я прямо тяпнула бы! Но Карамазов строго-настрого запретил кусаться.

Пока я рассказывала, лицо его менялось. Оно вытягивалось все сильнее, а под конец Дима-дед забулькал. Я решила, что он плачет. Неудивительно! Он вообще чувствительный старикашка. Даже над фильмами может пустить слезу, хотя там все ненастоящее.

Но Карамазов булькал все громче, и, приглядевшись, я поняла, что он хохочет.

— Эй! Вы чего?!

Он обессиленно вытер лицо.

— Господи, бедная моя детка.. Я постоянно забываю, какой ты, в сущности, еще ребенок.

Я молчала, сердито уставившись на него. Принести ему такое сокровище, чтобы быть высмеянной?! Да что с ним?

— В пакетах, которые ты прячешь, вовсе не лекарство, – сказал Карамазов, перестав смеяться. – Твой отец торгует наркотиками.

— Что-о?!

— Полагаю, речь идет о мефедроне, чрезвычайно опасном веществе, или, говоря точнее, смеси веществ.. Это психостимулятор. Ты делаешь для своего отца так называемые закладки. Юрий отправляет координаты этих закладок своим клиентам-наркоманам. Видимо, он небезосновательно опасается заниматься закладками сам. А ты – ребенок, никто не удивится, что ты играешь, где хочешь, и даже что-то прячешь под заборами.

— Я ничего не прячу под заборами! А вы мне врете!

— Санечка, я не имею права скрывать от тебя правду..

— Не хочу слушать!

— Твой отец может навлечь на тебя беду. Давай вместе подумаем, что с этим делать.

— Он дает людям лекарства!

— Он распространяет наркотики. Мне неприятно это говорить, но Юрий – обыкновенный барыга.

— Рот закройте! – Я вскочила. – Вы просто завидуете! Вы – никто! Сидите тут со своими книжками.. Вы никому не нужны! Я вас ненавижу!

Карамазов протянул ко мне руки, словно ждал, что я упаду в его объятия. Я схватила со стола кофейную чашечку и швырнула в стену. Чашка разлетелась вдребезги.

— Злобная свинья! – крикнула я, заливаясь слезами.

И выбежала из квартиры.

До поздней ночи я шаталась по району. Стоял ранний май, и вечера были еще холодными. Я продрогла до костей. Сначала меня трясло от бешенства, но по мере того как я замерзала, ярость сменялась пофигизмом. Меня словно выскребли изнутри ложкой. Если бы из-за поворота выехал на полной скорости грузовик, я не стала бы отпрыгивать с его пути.

В конце концов я все-таки вернулась домой. Не потому что хотелось возвращаться.. Но это было одно из привычных действий. Прийти в школу. Вернуться домой. Заглянуть к Карамазову.

Последнее теперь было для меня под запретом.

— Шурка-роднулька! – оживленно вскричал папа. Он в последние месяцы приобрел привычку называть меня Шуркой. – Где была моя девчулька?

Он стиснул меня так, что хрустнули кости. У папы это называется теплыми объятиями. Обычно я верещу в притворном страхе, но сегодня не издала ни звука.

— После школы задержали. Отмывали парты.

— Рабский труд? Осуждаем! Садись ужинать, макароны еще теплые.

Я добрела до кухни, приподняла крышку кастрюли. Остатки вареной вермишели прилипли ко дну кастрюли. Я еле успела добежать до туалета – и меня вырвало.

* * *

Я не сказала отцу ни слова. Наркотики, мука, лечебный порошок – какая разница? Ни о чем не хочу знать. Мне нравилась пустота, поселившаяся внутри. В пустоте не возникает никаких вопросов.

Правда, папа через несколько дней сам поинтересовался, чего это я хожу как в воду опущенная. «Да что-то голова побаливает», – соврала я. Он сунул мне но-шпу, чмокнул в лоб и велел меньше думать об учебе.

У меня прекрасный заботливый папа!

Я продолжала делать то, что он хотел. Прятала пакетики по знакомым местам. Никто ни разу не схватил меня за руку. Никто ни в чем не заподозрил.

Папа все чаще просил ему помочь. Мама сильно изменилась. Сидела в углу с дурацкой улыбкой на губах, курила.. Как-то кинулась на шею ментам, которых в очередной раз вызвали соседи. После этого отец велел ей завязывать со шмалью. К этому времени я уже понимала, что все дело в ее новых сигаретах. Мать дымила не переставая. Убеждения не действовали, и в конце концов папа ее поколотил.

Я привыкла к их дракам. Но впервые в жизни при виде багрово-красных кровоподтеков на лице матери меня охватило что-то вроде удовлетворения.

Давно пора было это сделать!

Пустота постепенно вытеснялась какой-то новой, незнакомой мне злостью. Злилась я на всех, но больше всего – на Карамазова.

Я надеялась, что в моей жизни без него ничего не изменится. Книжки могу почитать и сама! Но стоило мне заснуть, и начинало сниться, что я в его доме. Или валяюсь на лужайке под деревом, а Карамазов сидит поблизости, разложив на траве клетчатый плед, – точно такого же цвета, как покрывало на его диване. Странно: мы никогда не выходили с ним на улицу.. Во сне я чувствовала аромат молотых кофейных зерен. Слышала мягкую речь Карамазова. Он что-то говорил, обращаясь ко мне, повторял снова и снова, ласково, увещевающе.. Но слов я не могла разобрать.

Его голос был похож на песню без мелодии.

Когда я сообразила, что стараюсь лечь пораньше, чтобы скорее заснуть и очутиться на зеленой лужайке в его компании, я взбесилась. Сволочь! Испортил мне жизнь, а теперь еще и пробирается в мои сны! Пошел на хрен!

Как-то раз я вышла из подъезда, и соседские дети закричали мне вслед: «Наркоша, наркоша!» Им было-то лет по шесть.. Они даже не понимали, что именно повторяют за взрослыми. Но я накинулась на них так, что мелочь как ветром сдуло.