Страница 85 из 125
— Убьешь, убьешь, – равнодушно согласился Саня.
Чума замолчал. Мальчику следовало бы насторожиться. Но он просто наслаждался тишиной, в которой сопела и хлюпала одна лишь простыня. Постоянное словоизвержение Чумы изматывало так, словно каждое слово шмякалось Сане на макушку ледяной каплей, как в известной китайской пытке.
Он поменял воду, отполоскал простыни, и в этот момент Чума внятно проговорил:
— А тебя мамка твоя не ищет, ясно? Позабыла тебя она.
Саня замер.
— Моя мамочка меня всегда любила, – похвастался Чума. – Подарочки мне носит мама моя. Хоро-о-шая! Большая! Обнимает меня, вареньем кормит с ложки! Кры-жо-вен-ное! – с удовольствием выговорил он. – А твоя мамка тебя сюда отправила. Уронила дурачка! Уронила!
Саня поднял на него взгляд. Руки его скрутили простыню с такой силой, что вода полилась струей.
— Это ты меня похитил, – с тихой ненавистью проговорил он. – А моя мама меня как раз ищет.
Чума захихикал.
— Никто тебя не ищет! – В голосе его звучала глубокая убежденность. – Кому-у ты нужен? Некрасивый ты! Тощий! Ду-ура дурная! Загадочки не умеешь! Стираешь плохо!
— Маме я нужен, – с тем же тихим упрямством сказал Саня.
Это было очень важно: что он нужен маме. Что его не бросили здесь навсегда. Чума не смел у него отбирать эту веру. Не смел мести своим помойным языком про Саниных родителей.
Но мама ведь и правда давно ему не снилась. А когда все-таки приходила в снах, была совсем не похожа на себя настоящую. Иногда Саня пытался вызвать ее образ – и с ужасом понимал, что помнит лишь какие-то детали: кулон, вышивку на юбке, длинные сережки с эмалью, флакончик ее духов.. Но не саму маму целиком.
— Мама меня ищет, – повторил он.
Чума осклабился. Может, он и терял понемногу связь с реальностью, но это не помешало ему понять, что попал в больное место.
— Никто тебя не ищет, – уверенно сказал он. – Только хороших ищут! А ты плоховатый. Слаба-ак!
Саня бросил наполовину отжатое белье обратно в таз. Его охватило упоение человека, которому нечего терять.
— Меня ищут и найдут, – отчеканил он. – А тебя отправят в дурку!
В следующий миг он уже валялся в углу. Сверху его накрыло тазом. Чума распялил пасть и выл как пароходный гудок, а Саня лежал под тазом, с которого на него капала вода, и думал, что хорошо бы вообще не выбираться из-под него.
* * *
Неделя выдалась тяжелой. Чума толкал его, лягал, щипал – и с ухмылочкой наблюдал, как мальчик отреагирует. Тело Симонцева превратилось в карту островов, преимущественно лиловых. Правое предплечье покрылось сплошным синяком, потому что Чума, когда он заново полоскал в тазу белье, подкрался, схватил его за руку и дернул вверх. На пол полетели и Симонцев, и таз, и мокрый пододеяльник. «Расплескал, дура!» – крикнул Чума и влепил ему оплеуху.
Но и тогда Саня молчал. Он держал язык за зубами, когда его оттаскали за ухо и когда натыкали лицом в разлитую воду, вонявшую стиральным порошком. Его трясло от ненависти, но он больше не огрызался.
— Повезло, – сказал Макар, изучив его синюшное предплечье. – Мог бы руку выдернуть из сустава. Больно – жуть.
— Мне и так больно.
— Это еще не боль. Вот когда мне..
Он дотронулся до шрама под бровью и замолчал.
Симонцев тысячу раз проклял свою несдержанность. За мимолетное торжество над врагом он расплачивался каждый день. Чума так свирепствовал, что его стал осаживать даже Кабан.
Саня и не представлял, что можно кого-то ненавидеть с такой силой.
Он стал ловить себя на странных провалах. Только что они трепались с Макаром – и вдруг он лежит на койке и слушает негромкое посвистывание. Илюшин свистел как дрозд. Или, может, иволга. Саня не разбирался в птичьих голосах. Минуты комкались, и эти комки проваливались в невидимые лузы.
Все переставало быть таким, как должно быть.
И время.
И Чума.
И он сам.
Даже Генка менялся: покрылся какими-то шишками, напоминающими древесные наросты, и сутки провалялся в постели с жаром, пока Илюшин не убедил Кабана выдать ему антибиотики. На лекарствах Генка пошел на поправку. Заодно перестал расчесывать кожу.
Макар – и тот стал меньше Макаром, чем обычно. Он осунулся, почти перестал отпускать свои шуточки, все больше посвистывал. Рудной, почему-то убежденный, что свистеть в помещении нельзя, страшно ругался и обзывал шахту сраной птицефермой.
И постоянно невдалеке маячил череп. Пустые черные глазницы не отрывались от Симонцева. Вот кто был настоящим зрителем этого фильма. Ночь за ночью Сане снилось, что он сбегает от Чумы, попадает в незнакомый двор, а там подростки играют в футбол его собственной мертвой головой, пока череп, посмеиваясь, глазеет с трибуны.
Скидывая в тачку свиной навоз, Симонцев смотрел на Белку со Стрелкой и пытался понять, они съели тело Андрея или нет. Может быть, это были другие свиньи. А тех, других, съели Чума с Кабаном.
Когда в следующий раз Кабан принес на ужин сосиски и мальчик увидел розовую сочную мякоть, его едва не вывернуло. Ничего не объясняя, он отдал их Генке с Макаром.
Череп одобрительно кивнул.
* * *
День стоял торжественный и тихий, как опустевшая после праздничного богослужения церковь. Саню иногда приводила в храм бабушка. Под высоким куполом собиралось солнце. Свет по церкви распространялся необычно: где-то все сияет, а рядом – полумрак.
Чума сегодня присмирел. Не наградил Саню подзатыльником при встрече. Не пихнул его в ребра на лестнице. Даже не гундел, лишь иногда беспричинно посмеивался.
К этому времени мальчик успел выучить, что ничего беспричинного у Чумы не случается. Будь он в нормальном состоянии, непременно сказал бы себе, что надо докопаться до истоков хорошего настроения урода. Но он был так измотан – болью, усталостью, голодом, страхом, кошмарами, – что ни о чем не задумался. Воспринял эту передышку как подарок небес.
Тем более наверху ему распахнул объятия прозрачный день излета осени.
Октябрь подходил к концу. Листья осыпались. Любимая Санина китайка тоже. Но крошечные яблочки на ее верхушке горели все ярче. Они наполнялись малиновым, совершенно не яблочным цветом и с каждым днем все меньше напоминали земные плоды.
Саня собрал падалицу. Покормил и почистил Белку и Стрелку. Они тыкались в его руки и хрюкали. Мальчик почесывал их за ушами, и эта минута наедине со свиньями была одной из маленьких радостей его дня.
«Я тоже так чесал», – беззвучно сказал череп.
«Не ври, – отозвался Саня. – Ты сразу отказался играть в их проклятые игры. Тебя сюда не пускали».