Страница 60 из 125
— Ваня был.. Как бы тебе его описать.. Невысокий, крепкий, голова круглая, лопоухая.. И говорил ласково, как старушка на рынке. А, еще глаза у него голубые – короче, чисто ромашка. Он вор был отменный. Тайники всякие влет находил, у него чуйка на них. Однажды в морозилку полез. Вот буквально мы только вошли – а он к холодильнику скачет. Я ему говорю: ты чего, пельменей захотел? А он выдвигает ящик и начинает оттуда пакеты метать. Смотрю, в третьем блестит что-то. Оказалось, нычка хозяйская: золото, камешки, даже монеты вроде бы.. А замки вскрывать не умел. Я разведывал, намечал хату, потом нырял – ну, то есть пробирался через форточку – и открывал ему дверь. Так и работали. И вот однажды потрошим хату, а там ерунды много: хрусталь, сервизы.. Их на горбу особо не унесешь: все бьющееся, шумное. А чтобы какую-нибудь чашечку выгодно продать, надо знать правильного человека. Мы с этим не связывались. Беленький обшаривает хату, и я вижу, что рожа у него недовольная. Ты, говорит, куда меня привел? А хозяйка там была богатая старуха. Я за ней давно наблюдал. Шубы меняла: неделю в одной красуется, неделю – в другой. Обе длинные – разве что подолом грязь не метет. Своими ногами не ходила, только на такси. Перспективная бабуля, одним словом. Она никогда в жизни форточку открытой не оставила бы, хотя на втором этаже жила. Но к ней домработница ходила, и вот она-то лопухнулась. А я знал, что так и будет, – похвастался Макар. – Домработница толстая, а таким всегда жарко, даже когда у нормальных людей зуб на зуб не попадает.
— А как ты попал в квартиру на втором этаже?
— Сначала в подъезд, пешком по лестнице, с лестничной площадки через окно – на козырек подъезда, пока Беленький кругами ходил и бдил. А уже оттуда – по трубе и в форточку. Если свое дело знаешь, полминуты на все про все. Потом открыл дверь Беленькому. Он сразу в спальню и стал рыться в шкафах. Высовывается из комнаты – морда злющая! Он рассчитывал, что сейчас легко урожай соберем и смоемся. А у старухи, оказывается, всех богатств – только шубы да хрусталь. От злости он попытался на меня наехать, я ему ответил, слово за слово – разве что не сцепились. Понимаешь, он ведь нормально там набрал. Просто ему жадность глаза застила. Ваня-то уже видел, как мы при хабаре возвращаемся и неделю ходим в героях. А вышло, что обычное дело. Не пустое, но и ожиданий не оправдало. И вдруг кто-то как зарычит на нас! – Макар усмехнулся. – Слушай, сейчас смешно рассказывать, а тогда мы чуть в штаны не наложили. Подпрыгнули оба, смотрим друг на друга, глаза квадратные. Оборачиваемся – а в кресле под шмотками лежит малю-юсенькая сабашка! Меньше буханки. Пипка курносая, зенки слезятся.. И рычит! Боится нас, но рычит, аж из брюха. Меня на ржач пробило. А Беленький окончательно озверел. На него иногда находит, как на Химика, я даже думал, Ваня тоже балуется какой-то дрянью. У него при себе всегда лисичка водилась, и вот он на моих глазах достает ее..
— Лисичка? – перебил Симонцев.
— Ножик такой небольшой, складной. Беленький с ним ловко обращался. Достает лисичку, лезвие выкинул – и к этой собачонке. А она не убегает, только глубже в кресло забилась и зубы скалит. Ну, какие зубы.. Десны. От старости все клыки повыпали. У нее башка – меньше Ваниного кулака, и вся седая. Вань, говорю, ты чего это? А он вдруг оскалил зубы, точь-в-точь как это недоразумение в кресле, только, знаешь, пострашнее.
Макар замолчал. На цементном потолке над ними расплывался ядерный гриб.
Симонцев боялся спрашивать, что было дальше. Он вдруг преисполнился веры в то, что Илюшин сочинил эту историю. Что не было ни комнаты, ни собаки, вернее, комната была, а вот собака – нет, и никто не собирался ее убивать только за то, что она испуганно рычала на каких-то незнакомцев. Ему сразу стало спокойнее. Если собака выдуманная, то все в порядке. Безжалостный вор с голубыми глазами может расправляться хоть с десятком воображаемых животных. Говоря начистоту, Сане было жалко даже бумажного песика, которого прихлопнул Чума. Про несчастную старую живую собаку он и думать не мог.
— Я ему не позволил, – сказал наконец Илюшин, словно почувствовав его состояние. – Ты сейчас, наверное, говоришь себе, что лажа это все, как так: Беленькому – и не позволить. Он старший, его Артур назначил. А у нас с дисциплиной не шутят. Не подчиняешься? Вольному воля. Топай на все четыре стороны и живи своим умом. А знаешь, что самое глупое? Собака эта была такая уродина.. – Он хмыкнул. – Я Беленького ударил по руке, он такой подставы не ожидал, и лисичка у него на пол упала. Пока он нагибался, я его обошел аккуратненько и встал между ним и креслом. Беленький мягко так журчит: подвинься, Макарушка, я ей тявкалку прикручу.
— А ты чего?
— А я стою и прикидываю: щас она мне как вцепится в задницу!
— У нее ж зубов нет..
— Ну, присосется! У таких шавок, знаешь, когда не надо, зубы вполне себе отрастают! Вот тогда Беленький и ее порежет, и меня заодно. Говорю ему: нам валить надо, а не собакой заниматься. Он лыбится! Да тут дел-то, отвечает, на две секунды! Пусти меня к ней. Что она тебе, родственница?
— А ты?
— Я говорю: во-первых, ты не живодер, у тебя опыта нет. Она визг поднимет, соседи всполошатся, зачем нам такая радость? А во-вторых, хозяйка вернется, а ты ее любимчика прирезал. Она последнее продаст и ментам отсыплет, чтобы они всех на уши поставили. Разве Артур такому раскладу обрадуется? Беленький прищурился и тянет: а мы Артуру и не скажем. Зачем его грузить? Не, говорю, я под это не подпишусь. Дело надо чисто делать, так Артур учил. А ты хочешь неаккуратно сработать.
Макар поерзал и перевернулся на живот.
— У него такой взгляд был.. Я всерьез думал, что он меня пырнет, если не отойду.
— И все равно не отошел? – с замиранием сердца спросил Симонцев.