Страница 61 из 125
Он и без того восхищался Макаром каждую минуту – за исключением, пожалуй, только драки с Рудным, потому что плевки в лицо Саня одобрить не мог ни при каких обстоятельствах. При разнице всего в год Илюшин был не просто умнее – он находился на недосягаемой высоте буквально во всех отношениях. Симонцев не настолько потерял голову от своего кумира, чтобы одобрять квартирные кражи. Но все его представления о хорошем и дурном были основательно поколеблены. Плохо ли обкрадывать чужие квартиры? Да. А если это делает Макар? Все равно плохо, но.. За этим «но» начиналась терра инкогнита, на которую Саня боялся вступать. Он не собирался подбирать для Макара оправдания. Илюшин ни в каких оправданиях не нуждался и их не просил. Но разум Симонцева был слишком загружен, чтобы еще добавлять этические вопросы. Он занимался выживанием – а об остальном решил поразмыслить потом.
— Понимаешь, таким, как Беленький, уступать нельзя. Если он один раз тебя прогнул – все, уважать перестанет. А вора должны уважать. – Саня явственно расслышал, что Макар повторяет чужие слова. – Да и просто: не по-человечески это было, – с какой-то обидой добавил он. – Ну как так – собачонку резать ни за что. Она же не лаяла, не кидалась! Сидела себе под одеялами и тряслась.
— Прямо как я поначалу, – невесело пошутил Симонцев.
Он надеялся на опровержение, но вместо этого Макар сказал:
— Допустим, поменьше, чем ты. Но все равно! Зачем? Просто от злости? Тупость какая-то. Даже где-то и подлость. Она вообще ничем не мешала. Мы могли уйти и даже ее не заметить.
— Что Беленький тебе ответил?
— Его задели мои слова про неаккуратную работу. Ваня гордился тем, что оставляет за собой чистую квартиру. Обычно же после домушников как – все трусы наизнанку, все вывернуто, как будто ураган прошелся. А он даже шторы вспарывал так, что пока не подойдешь, не заметишь.
— А шторы-то зачем? – удивился Симонцев.
Илюшин глянул на него из-под полуприкрытых век:
— В них постоянно делают тайники, зашивают купюры. Цветочные горшки, морозилка, шторы – первые места, где надо искать. Я сглупил тогда. Надо было дать Беленькому как-то почувствовать, что он все равно главный. А я не сумел. Беленький лыбу прибрал, пошутил про отважного гринписовца, лисоньку спрятал.. И вроде как все рассосалось. Ну, это я так решил. Наверное, в конечном счете из-за этого я тут и оказался. Потому что облажался.
Симонцев не успел выяснить, что именно произошло: вернулся Генка, и Макар замолчал.
* * *
— Если вы меня слышите.. Помогите нам. Пришлите кого-нибудь, чтобы нас спасли!
В этот раз пришлось свернуться раньше. Он успел найти новую волну, но его что-то беспокоило все время, что он нырял по тонким зеленым линиям. Словно било слабым током. Наконец Саня неохотно отошел от приемника и приоткрыл дверь.
Чума возился. Симонцев успел выскользнуть за мгновение до того, как тот очнулся. Чума тут же уставился на Саню. Глаза у него спросонья были мутные, бычьи, залитые безадресной злобой.
— Чево стоишь тут, стоишь-то чево? Зенки пялишь.. Козел.
— Сам ты козел, – окрысился мальчик.
Он страшно устал – от кошмаров, от загадочек, от существования взаперти, от придирок Чумы.. Но сильнее всего – от своих бессмысленных криков о помощи «на берегу океана».
К оплеухе Саня был готов. Однако Чума в этот раз изменил своей привычке. Он с удивительной проворностью сделал подсечку, и Симонцев грохнулся на пол. Чума пнул его в бедро – мальчик взвыл от боли, – и попытался пнуть еще раз, но Саня перекатился, вскочил и схватил стул, загородившись от него.
Это была плохая стратегия. Хуже некуда. Чума не выносил противодействия. Макар и Гена вбили в Симонцева еще в первые две недели его пребывания: что бы ни происходило – не сопротивляйся. Он утихомирится, только если не будешь давать отпор.
Но Саня по горло был сыт тычками и пинками.
Изумление, выразившееся на глупом лице Чумы, рассмешило бы его, не будь он в таком бешенстве.
— Хватит! Меня! Бить! – выкрикнул он в лицо своему мучителю. – Понял? Хватит! Ведешь себя как сволочь! Мы с тобой играем! Загадки твои отгадываем! Помогаем тебе каждый день! А ты.. Ты хуже всех, понял?
Чума остановился.
— Все бьют, – рассудительно протянул он. – Мальчишки плохие били Стасика. Палками били. Ногами били. Всегда бьют.
— Это не мы были, ясно тебе? Мы тебя пальцем не тронули!
— Стасик то-о-же никого не трога-ал! – возразил Чума. – Бьют не за то, что трогаешь. А потому что хочется.
— Нельзя, чтобы такое хотелось!
— Не мы-ы такие, жизнь такая.
Последняя фраза принадлежала Кабану. Перед ней Саня был бессилен.
— Нет, это вы! – с отчаянием сказал он. – Это вы, вы такие! И жизнь себе такую сделали!
— Мне моя жизнь нра-авится! – запальчиво возразил Чума.
«Еще бы тебе не нравилось, полоумный ты скот. Это не тебя держат в цементной коробке. Не тебя дубасят без всякой провинности».
Ничего этого Саня не произнес. Он и без того удивлялся, что Чума до сих пор не переломал ему ноги.
— Чего ты сейчас на меня взъелся? – теряя запал, спросил он. – Что я тебе такого сделал? Я тебе молока с медом сварил, как ты просил. Полы вымыл. Трусы твои вонючие постирал.
— Ничего не вонючие!
— У меня уже руки облезают от порошка! Вон, кожа сходит, как у ящерицы!
В подтверждение своих слов Саня оторвал с пальца сухой кусочек кожи и швырнул в направлении Чумы. Кожа никуда не полетела, а упала ему под ноги. Но Чума взвизгнул и отскочил.
— А-а-а! Заразное! Фу, убери!
— Пару перчаток нам пожалели, жлобы! – снова входя в раж, выкрикнул Саня. – А ты еще глотку дерешь на ровном месте!
— Заразное! Заразное! Убери! А-а-а-а!
— Что ты щас-то орешь?
— Но-ос провалится! Не хочу! А-а-а!
И Чума перепуганным жестом закрыл лицо.
— Господи..
Саню разрывали на части три желания: засмеяться, зарыдать и лечь на пол лицом вниз, чтобы больше никогда не двигаться.
— Хватит выть, – сказал он, чувствуя себя старшим братом, который учит младшего недоросля. – Нос от сифилиса проваливается (этому его успел научить Рудной). У меня сифилиса нет.
— Правда нету?
— Правда. Но если ты мне перчатки не выдашь, то будет.
Чума притих, опасливо поглядывая на него. Саня выпустил стул, который все еще держал перед собой, подумал – и сел.
Кажется, в этот раз обошлось.
Но когда Чума пихнул его в камеру, на Сане лица не было.
— Запалили тебя? – встревожился Рудной.