Страница 44 из 125
— Заколебался уже нормально вам объяснять, – бросил злой как черт Макар и ушел на свою койку.
* * *
Кабан дал им прозвища.
— Пузырь, Соломинка и Лапоть, – сказал он однажды утром, обведя их веселым взглядом. – Вот вы у меня кто! Мушкетеры отменяются.
Пузырем назначили Симонцева, Соломинкой – Илюшина, а Лаптем, разумеется, Гену.
— Почему я Пузырь? – спросил Саня, принимая у Кабана из рук коробку с бутербродами.
— Ну а кто еще-то? В тебя ткни – ты и лопнешь.
— Спасибо, что не тыкаете, – вежливо сказал Саня.
Кабан осклабился и похлопал его по плечу:
— Не ссы, паря. Если ты к людям с душой, то и они к тебе с душой. Такой закон жизни. Только учти, душу наизнанку выворачивать тоже не дело. Все хорошо в меру.
Симонцев понятливо покивал.
После того, что случилось на крыльце, Кабан, как ни удивительно, помягчел по отношению к нему. Как будто, чуть не изувечив Саню, братья приняли его в клан непутевых, но все же родственников. Чума даже стал его оставлять одного на уборке, спуская с поводка. Правда, наружная дверь была заперта на ключ, а ключ висел на шее у Чумы, на веревочке, словно Чума был третьеклассником с допоздна работающими родителями. Симонцев нисколько не сомневался, что если вздумает колотить в дверь, от него только фарш останется. Или, как говорил Чума, ему дадут урок.
Поэтому он улыбался и вел себя как благовоспитанный мальчик. Благодарил за доброту, за науку, за вкусный обед.. За невкусный благодарил тоже, потому что Кабан был очень чувствителен к любым проявлениям неучтивости. «Вы тут живете на всем готовом.. – многозначительно говорил он. – Представляете, сколько пацанов с вами охотно местами бы поменялись?» – «Может, тогда этих пацанов сюда, а нас – на волю?» – мысленно спрашивал Саня.
Но вслух только соглашался.
Иногда Кабан начинал учить их жизни. «Знаете, что в школах надо преподавать? Как начальнику задницу лизать, – внезапно говорил он. – У нас этому не учат, а зря. На первом месте был бы предмет. Только лизать надо с умом, чтобы среди своих же не прослыть сами понимаете кем.. – Он подмигивал. – А вообще навык полезный».
Кем трудится Кабан, мальчишки так и не поняли. Илюшин считал, что никакого начальника у него нет, а зарабатывает он мелким криминалом. Генка возражал, что Кабан по замашкам – стопроцентный прораб. Симонцев с криминалом еще худо-бедно сталкивался, а вот мир прорабов был к нему так же близок, как мир единорогов, так что мнения на этот счет он не имел. Все трое сходились лишь в одном: по отношению к ним Кабан ощущает себя вовсе не начальством, а кем-то вроде добросердечного соседа, опекающего чужих заброшенных отпрысков.
— Макар, а Макар, – спросил Симонцев, когда Кабан и Чума ушли. – Как у него это в башке состыковывается, а? Можешь объяснить?
— Что состыковывается?
— Ну, мы тут сидим, как в тюрьме..
— Хуже! – неожиданно перебил Гена. – В тюрьме и свиданки, и посылки можно передать, и врач, и всякое такое.. У меня дядька сидел.
— Ну вот, тем более. А Кабан разговаривает так, будто он нам добра навалил полную тележку.
— Пес его знает, – признался Макар. – Сначала я думал, может, он псих. А сейчас думаю – не, все хуже. Нормальный он. Артур говорил, что каждый человек себя считает хорошим. А если и признает, что он плохой, то все равно в глубине души уверен, что так обстоятельства сложились, вынудили его быть засранцем. Наверное, у Кабана тоже мозги так хитро складываются, что он для нас вроде ангела-спасителя. А может, он шутит так. Это же Кабан. У него особо не разберешь.
Они допили чай и составили чашки в коробку.
— В спальне Кабана есть радио какое-то навороченное, – помолчав, сказал Саня. – Меня уже дважды одного там оставляли.
Илюшин даже привстал.
— Опаньки! – протянул он. – А чего раньше молчал?
— Да я без понятия, как с ним обращаться.
Выяснилось, что не знает никто. Рудной мог поставить забор в одиночку или разделать свинью. Илюшин – залезть в форточку или вскрыть несложный квартирный замок. Но ни один из них не имел дела с радиоаппаратурой.
— Да чего там, ручку крутишь.. А потом слушаешь и говоришь туда, – без особой уверенности предположил Генка.
Симонцев с Макаром переглянулись.
— Не, ну в целом как-то так, наверное.. – согласился Илюшин. – Блин, Саня, надо попробовать!
— А говорить-то чего? – почему-то шепотом спросил Симонцев.
— Да уж сообразишь!
* * *
Случай не выпадал почти две недели. Чума, словно что-то почувствовав, не спускал с Симонцева глаз. История с крыльцом Саню многому научила: он вел себя осторожно. Отгадывал загадочки. Слушал монологи Чумы о его драгоценной мамочке, которая ему присылает подарочки, мамочка добрая, мамочка всегда позаботится о Стасике.. Невозможно было представить, что у Чумы действительно есть мать. У таких не бывает матери. Ни у него, ни у Кабана. Они ничем ее не заслужили.
Иногда в нем просыпался прежний Саня, самый первый, и начинал жалобно плакать и проситься домой. «Рот закрыл, – жестко затыкал его Симонцев номер два. – Слушать мешаешь».
Слушать – это было то, чем он теперь занимался постоянно. Он слушал Чуму. Но не то, что тот говорил, а то, как он двигался. Как дышал. Как подергивал ключ на шее. Даже как портил воздух.
Особенно как портил воздух! Когда у Чумы расстраивался кишечник, он становился раздражительным и постоянно пускал в ход кулаки. Простую эту связку Симонцев уловил не сразу, но когда уловил, понял, что это может облегчить им жизнь. Он поделился с Макаром и Геной.
Поразительно, но в этот раз отличную идею подал не кто иной, как Рудной.
— Ему это.. клетчатка нужна, – со знанием дела сказал он. – Он хлеб постоянно жрет, вот его и пучит.
— И где мы тебе эту клетчатку надыбаем? – осведомился Макар.
— Чо-нить соображу, – с поразившим обоих апломбом заверил Рудной.
И ведь действительно сообразил. Ни Макару, ни Симонцеву не пришла бы в голову подобная идея. Рудной на своих дежурствах принялся пердеть. Делал он это со вкусом и от души. Однажды в подвале Гена изобразил Макару и Сане, на что похожи его выступления во время уборки. «Брамс, елы-палы», – только и выдавил изнемогавший от хохота Илюшин, зажимая нос.
Чума бесился и грозил страшными карами, но Гена заверил, что от него тут ничего не зависит. «Пищеварение у меня такое! Свекла нужна! Стасик, ты любишь свеклу?» Песню о пользе и сладком вкусе корнеплодов подхватили Саня с Макаром, и в конце концов коллективное давление сделало свое дело: в рационе Чумы появился салат из отварной свеклы.