Страница 43 из 125
Глава 4 Мальчики
— Ложка – ам, вторая – ам, никому свое здоровье и крепость телесную не отдам. Слово мое крепкое, аминь!
— Язычник ты, Геннадий, – лениво заметил Илюшин.
— Дурак, что ли? – Гена оскорбился. – Я крещеный вообще-то.
— А крестик где?
— Отзынь.
Симонцев ел, слушая их вполуха. Все повторялось: Гена произносил очередную абракадабру над тарелками. Макар поддразнивал его. Вот и славно.
Он непроизвольно коснулся переносицы. После «крылечка» прошла неделя. Первые два дня Саня валялся на койке. При попытке встать сначала куда-то плыли стены, затем всё, что внутри стен, и наконец уносило его самого. От этих волн выворачивало наизнанку. Несколько страшных часов, в самом начале, он боялся, что ослеп. Перед глазами то и дело сгущался какой-то пустой белесый туман.
Кабан отказался выдать им тазик. «Вы у меня три мушкетера, – обрадовал он. – Один за всех, и все за одного. А этот, – он кивнул на Саню, – ваш д'Артаньян».
Кабан втолковывал еще что-то, но из всей его речи то и дело отъезжавший Саня понял одно: блевотину за ним убирать придется Макару и Гене.
— Как-то иначе я представлял себе мушкетерскую дружбу, – прокряхтел Илюшин, в очередной раз вытирая пол.
А Гена в ответ сообщил, что когда его двоюродная тетка ходила с пузом, никому жизни не было: харчи метала только в путь, а потом родила девку – во дядька-то взбеленился, две недели подряд чем попало накидывался и разогнался до белочки.
Из Генкиной истории Симонцев понял еще меньше, чем из речи Кабана. Закончив, Рудной вдруг важно раздулся и сказал, что у него идея. Это была Идея с большой буквы. Заключалась она в том, чтобы перетащить д'Артаньяна в сортир.
— А чего, в обнимку с белым другом пускай живет! Туда и травит.. – Гена искрился великодушием.
Илюшин прищурился.
— Слышь, Грудной.. – Голос его был тих и неприятен. – А ведь ты у нас фашист натуральный.
На фашиста Гена обиделся всерьез. Из него полилась на удивление связная рассерженная речь:
— Чо сразу! Я только предложил! Знаешь что? Это вообще-то справедливо будет! Ты его предупреждал! Ты ему что говорил? Не лезть к Чуме! Я слыхал все, ясно? А он полез, типа самый прошаренный! Только Кабана разозлил и чуть нас под монастырь не подвел! Он дров наломал – а мы поленницу собирай?
«Я же всех нас спасти хотел!» Этот аргумент Сане вдруг показался жалким, надуманным. Он бессильно уткнулся лбом в сгиб локтя.
— Ясно-понятно! – насмешливо протянул Илюшин. – Ратуешь, значит, за справедливость.. Слушай сюда. Важную вещь скажу.
— Не тяни.
— Если мы тут по справедливости начнем жить, нам хана настанет. Кирдык. Абзац. Раз по справедливости, пусть Чума тебя метелит, мы лезть не станем. Как тебе такая справедливость?
Рудной облизнул пересохшие губы.
— Макар, брось, – слабо сказал Симонцев. – Генка прав. Я облажался. Чего вы тут ползаете, как две санитарки..
Он начал подниматься и сразу завалился. Поймал его Рудной.
— Да хрен с тобой, я же как лучше хотел, – буркнул он. – Мне вообще не жалко! Я думал, тебе самому же хуже так..
— Ген, мне пока по-всякому хреново, – искренне сказал Саня и не понял, почему эти двое заржали.
На том конфликт и закончился. Поразительно, но после этого Гена принялся ухаживать за Симонцевым с хладнокровием опытной сиделки. Раз за разом полоскал тряпку, которую они расстелили в качестве замены тазику, и на лице его не отражалось ни отвращения, ни брезгливости. Саня смутно ощущал, что парень старается вовсе не потому, что хочет исправить впечатление после своего предложения. Просто он признал, что в словах Макара есть резон, и теперь исполнял свои обязанности – терпеливо и неутомимо.
На третий день Симонцеву стало легче.
На четвертый Чума накинул ему на шею петлю и потащил как ни в чем не бывало наверх.
К концу недели все вернулось на круги своя. Кроме одного: Сане отчего-то казалось, что от ударов головой у него что-то сместилось в лице. Признаться в таком тупизме он не мог даже Макару и время от времени испуганно проверял, на месте ли нос и скулы. В совсем плохие минуты им овладевала навязчивая мысль – будто кости его черепа треснули и удерживаются на месте только натяжением кожи. Он просыпался от кошмара: Чума пробивает ему свой любимый левый боковой, а у него, как у паралитика, оседает половина лица.
Но хуже кошмаров было новое душевное состояние.
Саня потерял ориентиры.
Что, если он попал сюда не случайно? Вдруг это наказание? Разве могут подобные события случаться с людьми просто так, незаслуженно?
Мальчик часами лежал без сна, перебирая свои проступки.
Врал родителям. Украл деньги у бабушки. Спустил все на игровые автоматы. Двинул Барыжникову в морду. Не защитил Славку Сухаря от Барыжникова. Попал мячом в лобовуху соседской машины и удрал. Прогуливал. Градусник совал под горячую воду. Разбил градусник, разлил ртуть. Дворнягу незнакомую пнул, когда она его цапнула. Оборвал соседскую малину.
Его этическая система повисла в невесомости, утратив опоры. Макар оказался прав: Чума – не человек. Однако внутренний голос нашептывал, что Саня лишь имитировал доброту и участие, а сам пытался обмануть дурачка, перехитрить его. «Разве Чума такое заслужил? Как ты с ним, так и он с тобой».
Этими соображениями он поделился с Илюшиным.
Реакция Макара оказалась непредсказуемой: выслушав сбивчивые построения, он без раздумий залепил ему оплеуху.
— Ты что, ты что? Сдурел? – Саня схватился за щеку и попятился, кипя от возмущения.
— Стасик – психованная мразь, – процедил Илюшин. Он выглядел по-настоящему взбешенным, и Симонцеву стало не по себе. – Он тебя в подвал засадил, морду твою утюжит через день, на веревке таскает, как дворнягу, и в любую минуту может забить до смерти. Он конченый. А ты, баклан, выискиваешь ему оправдания. Потому что тебе так легче! Легче, если не полный выродок над тобой издевается, а жертва обстоятельств. Знаешь что? Стасик твой любимый не пускает нас по кругу только потому, что колесами закидывается регулярно. Иначе у тебя очко уже было бы с лунный кратер. Послушал бы я тогда, заслужил Чума что-нибудь или нет! Ах, он дебила обманул! Ах, разве дебил заслужил такое обращение? Срочно пишем в Гаагский суд!
Симонцева привела в себя не столько издевательски-яростная речь Макара, сколько оплеуха.
— Чо сразу руки-то распускать, – пробормотал он. – Мог бы сначала нормально объяснить.
Это было завуалированное признание, что досталось ему заслуженно.
К тому же лицо у него после пощечины не отвалилось, и Саня успокоился.