Страница 24 из 125
За этими простыми вопросами Сане открывалась жизнь, где у людей не было своих машин, на которых они под песни Высоцкого гоняли до дачи и обратно; не было не то что своей комнаты, но часто и дома; жизнь, где люди пили, кололись, нюхали всякую дрянь. Не то чтобы он не знал об этом раньше.. Его никак нельзя было назвать рафинированным мальчиком. Но он никогда не задумывался всерьез, как много у него в действительности имеется.
Вернее, имелось.
Прежний Саня Симонцев, тот, номер один, тоже отдалялся, как бабушка. Превращался в двухмерную картинку из детской книги. Иногда, оглядываясь на себя, он не мог поверить, что действительно испытал сильнейшую обиду, когда на Новый год ему подарили велосипед вместо скейта. Или что всерьез обозлился на своего приятеля Валю Анкудинова, сбежавшего без него с географии. Казалось, это выдуманные эмоции. Он не мог их испытывать. Неправильный подарок и Валин побег не имели никакого значения. По-настоящему важным было другое.
Например, что тебя за целый день ни разу не ударили.
Или что у Рудного расстроился желудок и из сортира после него вонища – аж глаза режет.
Как-то Саня признался Макару:
— Я однажды подслушал разговор мамы и бабушки. Мама жаловалась, что они с папой пытались завести второго ребенка, но не получилось. Бабушка ее утешала. И я так разволновался! – Он криво усмехнулся, но Илюшин слушал без улыбки. – Такое чувство было, словно меня хотели заменить на какого-то другого мальчика, просто не получилось.
— А точно мальчика? Может, они девочку хотели?
Саня покачал головой:
— Мама говорила, что папа мечтал о втором парне.
— Это ты зря, – сказал Макар. – Круто же, когда братики-сестрички. Мои-то все вместе с мамой..
Он осекся, уставился в пустой угол и через некоторое время ушел на свою койку.
Гена прислушивался к их разговорам, но участия не принимал. Зато иногда заводил свои собственные рассказы о прошлом. Были они почти так же неразборчивы, как выступления Чумы. Слушать Рудного было совсем неинтересно. Коровы, дядька, водка, бабы.. Скабрезные подробности Гена вываливал в большом количестве, но они были так однообразны, что эта часть его историй быстро потеряла всякую притягательность.
Он был мало чувствителен к боли. Про их заключение в подвале говорил так: «Работать не заставляют – и ладно!» Симонцев, каждый день убивавшийся наверху под присмотром Чумы, долго не мог понять, что это значит, пока Макар не разъяснил, что домашний труд сильно отличается от работы в крестьянском хозяйстве.
— Кстати, у Кабана и свиньи есть, ты в курсе?
Свиньям суждено было сыграть важную роль в жизни Симонцева, но он об этом не догадывался. Даже известие о свинарнике стало для него новостью.
— Геныча туда гоняли как-то раз. Ген, сколько их там?
— Парочка! – отозвался Рудной. – Хряков нету, только свинки. Эх, дядька пятерых держал. Наверно, и щас держит.
Гена начал рассказывать, как они забивали свинью, но Симонцев перебил:
— Подожди, то есть тебя на улицу выводили? Зачем?
— Не на улицу. Во двор. Двор крытый, там свинарник. Чума обычно сам навоз убирает. А тогда руку зашиб, что-то у него в плече распухло.. Я за него лопатой махал и корм им задавал.
— Чума рядом стоял?
— Не. Запер меня и в дом ушел. Жратву свиньям вынес.
— А вокруг что ты видел?
— Сарай, – непонимающе сказал Гена. – Что еще-то вокруг свиней бывает, сам как думаешь?
— Макар, тебя в свинарник гоняли?
— Не-а. Уж я бы там все рассмотрел, не сомневайся. А Гена свинью обихаживал, ему не до побегов было.
Рудной обиженно проворчал, что не обихаживал, а щеткой почистил, хрюшки такое любят.. Но Макар и Симонцев его уже не слушали.
— Он его там одного оставил, въезжаешь? – возбужденно сказал Саня. – Этот сарай – он хорошо укреплен, как думаешь? Или можно доску вынуть и сбежать?
Об устройстве сараев у него было самое смутное представление.
— Доску ты, положим, не вынешь, она приколочена, – рассудительно сказал Илюшин. – Но вообще осмотреться бы там не мешало.
Эта возможность выпала раньше, чем они предполагали.
* * *
После того как Саня убедил Чуму в необходимости подсказок, жизнь его изменилась. Не только в том, что их меньше били. Отныне его не оставляла мысль, что с Чумой можно договориться.
Мама учила, что можно найти общий язык с кем угодно, даже с последним гопником из подворотни. Симонцеву никогда не приходило в голову спросить, как часто самой маме приходилось иметь дело с гопниками.
— В конце концов, Чума ведь тоже человек, – сказал он Илюшину.
Макар покачал головой. Почему-то эта идея не вызвала в нем ни малейшего воодушевления.
Этого Саня никак не мог понять. Он прекрасно видел, что его друг способен договориться с любым. Он даже Кабана уболтал, и тот оставил ему чуб, хотя всех троих раз в месяц брили машинкой, чтобы не завшивели.
— Чума – не человек, – ответил Макар.
Он сосредоточенно рисовал на запястье длинного зверька с короткими лапками и острой мордочкой.
— Это в каком смысле?
Макар прервался и с легким раздражением уставился на него.
— Сань, он плесень из своего пупка ест. Это человеческий поступок, по-твоему?
— А Генка серу из ушей на физиономию намазывает, – сказал Симонцев. – И чего?
— Э, чо за наезды? Я вообще-то губной лишай лечу!
— Какой еще лишай? – взвился Макар. Но, рассмотрев Генину болячку, успокоился: – Балбес ты, Гена. Это герпес.
— Губной лишай, – упрямо повторил Рудной.
— Чума просто этот, как его, имбецил. Имбецилы тоже люди.
— Сомневаюсь, что он имбецил, – задумчиво сказал Макар.
— Тогда объясни, почему ты не хочешь хотя бы попытаться с ним поговорить?
— Во-первых, я уже пробовал. Во-вторых, он животное. Животных можно дрессировать. А договариваться с ними не о чем.
Симонцева это не убедило. Илюшин, при всем его опыте и уме, не догадался вытребовать подсказки к загадкам. Значит, он может ошибаться и во всем остальном.
Спустя несколько дней после этого разговора Саня уломал Чуму открыть для него еще две комнаты.
Об их существовании он знал с того первого дня, как его вывели в забой. Сложно было не заметить две двери. Саня не мог определить, заперты ли они, но Чума постоянно был настороже, и у него не было возможности проверить.