Страница 23 из 125
— В общем, я что сказать-то хотел.. Когда меня вернули, я ревел, наверное, неделю. Потом отцу письма пачками стал писать. Воровал деньги у воспиталок, на прогулке делал ноги до почты, там уже заготовленное письмо в конверт опускал, марку наклеивал и отправлял..
— Кому? – не понял Саня.
Илюшин усмехнулся:
— На деревню дедушке. Серьезно. Я же адреса не знал. Думал, раз его по телевизору крутят, значит, в Останкино точно знают, где он живет. Туда и отправлял: «В Останкино, на телевидение, такому-то». Писал вполне проникновенно: папочка родный, остался я один, забери меня отсюда, Христом Богом прошу. Писем сто отправил, наверное.
Из-за шторки высунулась красная рожа Гены.
— Погодь, я не понял: кто у тебя папаша-то?
Макар равнодушно назвал фамилию, и Гена присвистнул. Саня уставился на Илюшина во все глаза.
— Слушай, а ведь реально похож..
— Вот уж странная история: сын на отца похож, – съязвил Макар. – После того как дошло, что никто моих писем не читает, снова ревел, но уже поменьше. А потом сдернул окончательно.
Он замолчал. В туалете лилась вода, но Гена внимательно дышал из-за шторки.
Симонцев понял, что эту часть истории своего товарища Рудной не знает. Хотя они вместе провели куда больше времени, чем с ним.
Макар поудобнее устроился рядом. Они сидели плечом к плечу и молчали.
— А потом, когда сдернул? – шепотом спросил Саня.
— К ворам прибился, – сказал Макар. – Опять повезло, можно сказать.
— К ворам – это в тюрьму, что ли?
Илюшин покосился на него и усмехнулся. Симонцев остро ощутил ничтожность своего жизненного опыта.
Его учили, что воровать – это плохо. Бабушка с презрением говорила об одной из соседок по даче: «Ворье», – и не здоровалась с ней. Пацана классом старше, который попался на том, что тырил мелочь в раздевалке по карманам, отчислили из школы. А теперь Макар говорит, что ему повезло..
Саня вслух расписался в своем непонимании происходящего.
Илюшин поднялся:
— Отпустило тебя? Тогда надо постель заправить. Через пять минут завтрак.
Как всегда, время он определил совершенно точно.
Снова скрипела на зубах измельченная яичная скорлупа, снова они по очереди дежурили, а между дежурством и играми слонялись без дела по шахте или рисовали друг на друге татуировки. Лучше всего Илюшину удавались животные. Правда, не всегда можно было определить, кого именно изобразил Макар. Но характер в этих каракулях читался на удивление ясно. От нечего делать Илюшин стал учить и Саню. Надо сказать, больше ржали, чем занимались делом. В конце концов оба признали, что Симонцев – художественная бездарь.
Но между дежурствами и измывательствами Чумы он теперь шаг за шагом, постепенно узнавал от Макара его историю до того, как тот попал к братьям.
Симонцеву открывался новый мир. Мир этот существовал параллельно его собственному. О многом он знал и раньше. Но по-настоящему понимать начал только сейчас.
Макар жил с ворами, на воровской малине. Как он попал к этим людям, Симонцев так и не узнал. От них Макару и достался шрам в виде звезды. Он раз шесть принимался рассказывать о его происхождении, и каждый раз это было новое повествование. Глядя на обиженное лицо Сани, он лишь беззаботно посмеивался и отшучивался, приговаривая, что в жизни должно быть место двум вещам: подвигу и вымыслу.
А вот о своем быте при ворах Илюшин рассказывал спокойно, со скупыми деталями.
Главным в их житье-бытье был дед Артур – старый бородатый авторитет, отсидевший двадцать лет. Илюшин отзывался о нем с большим уважением. При Артуре крутился молодняк. Люди приходили и уходили, но постоянных, живших бок о бок с Макаром, было всего трое.
— Как их звали? – спросил Симонцев.
— Лысый, Рваный и Мочёный, – с серьезным лицом ответил Макар, но взглянул на Саню и засмеялся: – Шучу! Серега, Костя-химик и Ваня Беленький.
— Почему Химик?
— Наркоман, – объяснил Илюшин. – Дед Артур его вылечил. Запер в сарае, где раньше держали коз, посадил на цепь, как собаку, и только еду ему туда носил. Сам все делал, нас не подпускал. Говорил, что Костя либо помрет, либо вылечится. Если вылечится, то и славно. А если помрет, тоже хорошо, потому что лучше умереть, чем жить торчком. Нариков Артур презирал. Говорил, они душу обменяли на наркоту. У всех есть душа, даже у самых пропащих забулдыг, а вот у наркоманов – нету. Когда Костя из сарая вернулся домой, я его сначала даже не признал. Тощий, шатается, разве что насквозь не просвечивает. И тихий стал, молчаливый.
После разговоров с Макаром становилось спокойнее. Прошлый мир Сани Симонцева постепенно расплывался и отдалялся. Про родителей он не переставал думать, но мысли эти утратили остроту и превратились в тихий болезненный аккомпанемент, как если бы у него постоянно ровно ныло сердце. Они продолжали сниться ему, но во снах все меньше были похожи на себя настоящих.
С бабушкой и вовсе произошло что-то странное. Она превращалась в персонажа книги или даже мультфильма, наделенного одной-двумя характерными чертами. Он помнил малиновое варенье. Деревянную ложку, которую можно было облизать. Что еще? Очки. Две пары: для дали и для близи. Ее презрение к ворам. Но однажды, когда Саня вспоминал о ней, ему в голову закралась предательская мысль: да что бабушка понимала в жизни? Макар утверждал, что честность могут позволить себе только благополучные. «Если у тебя дома мать больная лежит и деньги нужны на лечение, пойдешь да украдешь. Что еще остается? А бабушка твоя никогда в нужде не жила».
Саня не знал, жила бабушка в нужде или нет. Это вообще была новая для него постановка вопроса. Когда он признался в этом Макару, тот засмеялся.
— Ну вот помнишь, ты про комнату свою рассказывал? Она у тебя отдельная. Сколько квадратов? Шестнадцать, надо полагать? А то и двадцать?
Симонцев понятия не имел, сколько в его комнате «квадратов». Просто комната: просторная, светлая. Возле письменного стола шкафчик для коллекции машинок – мама называет его глупым магазинным словом «витрина», – а чуть дальше шведская стенка.
Илюшин спрашивал: автомобиль есть в семье? А на даче зимой жить можно? Бабушка как дачу греет: печку топит или вентиль на газовом баллоне поворачивает? Мясо у вас сколько раз в неделю на обед? А фрукты зимой какие покупаете?