Страница 22 из 125
Среди ахинеи, которую нес Чума, временами прорезались связные воспоминания. По ним, как по фрагменту археологических раскопок, можно было восстановить целый образ. Так постепенно Саня узнал, что у Чумы была мать, которую он хорошо помнил, и злой отчим; что его отдали в интернат, когда ему было около шести; что вместе с братом они дважды сбегали из дома.. До поры до времени Симонцев не видел в этом ничего ужасного. Он и похлеще истории слышал от сокамерников.
Но однажды Чума начал гнать во время уборки. Саня ползал с тряпкой, отмывая пол в кухне. Шваброй пользоваться не разрешалось. Швабра – для лентяев, это он твердо усвоил.
Чума развалился на стуле и уставился в окно.
— А я тоже пол отмывал, – доверительно сказал он. – Стасик хороший, Стасик умелый. Руки умелые, во! – Он покрутил перед лицом, как чужие, большие вялые ладони. – А потом он говорит: пойдем, надо помогать. Стасик всегда помога-ает. Да-а! Помога-а-ает! А тот пищит. Чего он пищит? Раньше надо было пищать! Птенчики пища-ат, а он разве птенчик?
Чума задумался, склонив голову набок, и несколько раз прошептал: «Пте-енчик, птенчик». Саня покосился на него, не прерывая своего занятия. Чума смотрел перед собой широко раскрытыми глазами.
Саня решил, что на этом бормотание закончено, как вдруг тот недовольно сказал:
— А потом с лопаткой заставил играть. Любишь играть с лопаткой? Я не люблю. Плечики болят. А он говорит: давай, кидай, надо кидать. Я кидал, а он ругался! Землица ро-одная, красная, сладкая! А кушать-то нельзя! – Чума сделал движение, словно размазывал что-то вокруг рта. – Птенчик в гнездышке, свернулся.. Ямка-то глубо-окая. Землю бросаем-бросаем, бросаем-бросаем, бросаем-бросаем.. Плечики больно! Земличку нельзя кушать, я лизнул, а нельзя было! Бросали-бросали, бросали-бросали, бросали-бросали..
Голос Чумы опустился до шепота, он зажмурился и, кажется, впал в подобие транса, напевно повторяя одно слово. Симонцев замер с тряпкой в руках, не в силах оторвать от него взгляда.
— Бросали-бросали, бросали-бросали.. А птенчик-то раз – и пошевелился!
Чума открыл глаза и с нажимом повторил:
— Пошевелился!
У Сани онемело лицо. Он пытался отвести глаза от Чумы, но мог только смотреть, как тот облизывается и настойчиво шепчет: «Гляди, гляди, пошевелился!»
— Оно живое! – вдруг выкрикнул Чума в полный голос. Взвизгнул и схватился за щеку. – Ай, ай! Зачем сказал плохое, дурак! Там нету никого! Кидай землицу, а будешь плохое говорить, плохое и случится, слыхал такое, дурачок? Все нормально, Стасик, нормально делай – нормально будет! Я нормально делаю? Хорошо делаешь, Стасик молодец, только если будешь трепаться, у тебя язык отсохнет, а без языка землицу кушать не сможешь и мороженку лизать.
Чума вывалил язык с белым налетом и осторожно прижал его зубами.
— Мо-во-ве-ное, – мечтательно прошамкал он.
Саня заставил себя отвести взгляд. Руки тряслись, сердце подпрыгивало.
Чума притих у него за спиной, а потом пришел Кабан и сказал, что вода в ведре грязная, давно пора поменять, чего ты грязь-то по полу размазываешь, вредитель.
* * *
К распорядку он привык быстро. Утренний подъем, завтрак, затем работа по дому. Чума мог заставить его трижды мыть полы или бессмысленно протирать тарелки. Затем обед. Сон. Игры с Чумой. Уборка. Ужин. Разговоры с сокамерниками. Отбой.
Если дежурство в забое выпадало кому-то другому, Симонцев болтал с Макаром или дремал. Он вообще стал очень много спать. Быть может, его организм пытался восполнить сном недостаток питания: кормили их хоть и регулярно, но скудно. А яичной скорлупой сыт не будешь. Его клонило в сон в любую минуту. Сны эти постепенно стали невыносимы, потому что были про дом и несбывшееся.
Снилось, что он никуда не пошел в тот пасмурный день. Выходил в магазин за хлебом, встречал соседку, но не отправлялся по ее просьбе в соседний район, чтобы в местных «Промтоварах» купить какой-то непонятный инструмент для закрутки банок с вареньем, которым она будет их же угощать зимой, а отказывался. Не брал у нее деньги. Не прятал их в кармашек куртки на молнии. Проходил мимо добрейшей Ирины Ильиничны, сделав очень занятое лицо, покупал батон в своем продуктовом и возвращался домой. Во сне он ложился на ковер и смотрел на свои обои в мелкий цветочек. Стены покачивались вокруг него, словно влекомые течением. Саня качался вместе с ними и был абсолютно счастлив.
Или мама возвращалась раньше и объявляла, что они пойдут вместе. Он шел, держал ее за руку и иногда зажмуривался, не веря, что все хорошо.
А потом раздавалось «рота, подъем» – и он открывал глаза среди цементных стен.
На пятый или шестой такой сон он не выдержал и позорно разрыдался в туалете. Генка молча протиснулся мимо него и стал как ни в чем не бывало чистить зубы. Тотчас рядом материализовался Макар, незаметно оттер Гену, полуобнял трясущегося Саню за плечи и вывел в комнату.
— Пральна, очередь надо соблюдать, – вслед им сказал Гена: кажется, пошутил или пытался разрядить обстановку.
Симонцев скорчился в углу и рыдал в скрещенные руки, а Илюшин рядом с ним бормотал что-то успокоительное. Когда Саню понемногу отпустило, он стал разбирать, о чем ему говорят.
— ..Люди вроде неплохие, но чем-то я им не глянулся, и дали заднюю, – рассказывал Макар. – На третий раз я уже качественно свалил, чтобы вообще концов не нашли. В принципе, хитростей немного, но только если время летнее. Если сдернул зимой или поздней осенью – гиблое дело. Ночевать-то где-то надо, так? В парке на лавке не поспишь. На вокзалах все разобрано своими, надо выходы иметь. А люди, с которыми ночуешь, должны быть, знаешь, проверенными. Иначе..
Саня поднял мокрое распухшее лицо.
— Что «иначе»?
— По-разному бывает, – сказал Макар, не глядя на него.
— Изобьют?
Гена из туалета одним грубым глаголом обозначил, чем чревато нахождение ночью с несколькими незнакомцами рядом. Саня дернулся и в ужасе уставился на Илюшина. Тот мотнул головой:
— Я везучий. Но, знаешь, видал и тех, кому повезло меньше. Наше счастье, что у Чумы от таблетосов стабильно на полшестого.
— Прям твердо уверен? – высунулся Гена. – Проверял, что ли?
— Предполагаю. Ты, часом, не нарываешься, а, Грудной?
Когда Макар заговаривал тихим голосом и называл Гену прозвищем, даже лампочка как будто начинала светить тусклее. Гена предпочитал конфликт не обострять. Был он в полтора раза крупнее Илюшина, но драки явно опасался. Он притих, пробормотал что-то о людях, которые шуток не понимают, и снова скрылся в сортире.