Страница 18 из 125
Он выстраивал цепочки слов, сбивался, возвращался назад, подбирал новые.. «Свекровка» Чуме особенно понравилась, он катал ее на языке, пробовал, облизывался и возвращался снова и снова. Но придумать новые рифмы, кроме кошки с морковкой, не смог, и вскоре начал сердиться. Симонцев съежился и постарался делать все как можно быстрее и незаметнее.
— А-а-а-аковка! – пробовал Чума. – Заковка! Шуковка!
У Симонцева толкались во рту десятки подходящих рифм, но он держал губы плотно сжатыми.
Наконец в дверь позвонили. Вернулся Кабан.
Чума потащил пленника за собой. Он суетился вокруг брата, вешал куртку в шкаф, убирал ботинки, подавал тапочки, а за ним мотылялся на веревке Саня. На него оба брата, казалось, не обращали внимания.
— Жрать хочу, как не в себя, – сказал Кабан, проходя в комнату. – Картошечкой пахнет.. Эх, картошечка моя родная! Стас, селедку достань. Да не там, в холодильнике.. Суп разогрел? Молодец! Да ладно, сам налью, не переломаюсь.. Иди с чоботами разберись.
Чума небрежно набросил петлю на крюк, вбитый в столб, и вышел из комнаты. Где-то он кряхтел, шумел, что-то двигал.. Саня не думал об этом. Он смотрел на мужчину, склонившегося над столом.
Огромная сутулая спина походила на валун. Но внутри этого валуна жило движение. Рука Кабана шевелилась как механическая, с жутковатым автоматизмом. Нырок вниз, зачерпнуть, вверх. Секундная задержка – и вновь плавное падение.
Сам Кабан при этом оставался совершенно неподвижен. И еще – уши. Они двигались с такой интенсивностью, словно Кабан жевал ушами. Челюсти его были Симонцеву не видны, он наблюдал за жутким человеком сзади и, видимо, не появлялся в поле зрения Кабана дольше положенного, потому что тот вдруг положил ложку на край тарелки, цыкнул зубом и сказал, не оборачиваясь:
— Дурить, надеюсь, не будешь? Глупостей всяких, типа по башке меня огреть, – не надо.
Саня собрался с духом и вышел на свет. Кабан поднял к нему небритое лицо. Оно было нормальным, абсолютно нормальным: лицо уставшего и проголодавшегося работяги. «Я смогу ему объяснить.. договориться..»
— Вы должны меня отпустить, – как можно убедительнее сказал Саня.
— Это почему? – без улыбки осведомился Кабан.
Саня на миг запнулся. В каком смысле – почему? Его серьезно спрашивают или в шутку?
— Это неправильно – то, что здесь происходит! – с силой сказал он.
— Малой, жизнь вообще штука такая, неправильная, – флегматично ответил Кабан, возвращаясь к тарелке.
Саня стиснул зубы.
— Это преступление!
Кабан дохлебал остатки супа, вытер рот тыльной стороной кисти и рассудительно сказал:
— Преступление или нет, это должны решать специальные органы. Милиция там, товарищ следователь, судья.. Видишь ты рядом милицию или судью? То-то и оно.
Саня смотрел на него непонимающе. Спокойствие Кабана казалось ему абсолютно необъяснимым.
— Ваш брат – сумасшедший, – сказал он наконец. – Его надо лечить!
Если бы Кабан рассердился, Саня понял бы эту реакцию. Но тот лишь пожал плечами:
— А меня и так все устраивает. – Он, не глядя, сунул мальчику тарелку и махнул в сторону раковины. – С обратной стороны не забудь отмыть. Чему вас только родители учат. Никчемушники вы, бездельники.
* * *
Когда Чума притащил Саню в подвал и снял с его шеи петлю, мальчик рухнул на свою койку навзничь.
— Ну, там чего нового? – лениво спросил Гена. Он сидел, скрестив ноги, и выковыривал грязь из пупка.
Саня молча покосился на него, ничего не сказав.
— С Кабаном, что ли, пообщался? – с неожиданной проницательностью предположил Макар, свесившись со второго этажа.
Симонцев взглянул на соседа.
— Валить нам надо, – с глубокой убежденностью сказал он.
Илюшин отложил листок, на котором что-то черкал, и глаза его заинтересованно блеснули.
— Серьезно? Эх, а без тебя мы бы не догадались. И как же нам, по-твоему, валить?
— Не знаю пока. – Он сделал вид, что не слышит издевки.
— А ты подумай, – вкрадчиво предложил Макар.
Симонцев встал и принялся возбужденно ходить по комнате.
— Да хоть стену ложкой проковырять! – громко сказал он. – Подкоп сделать! Что угодно, только не в заднице шуровать, как вон этот! – Он презрительно ткнул в Гену.
— Э! Не в заднице, чего сразу в заднице! – Тот скомкал содержимое пупка и бросил в его сторону.
— А-а-а, стену ложкой. Ну понятно. Будут еще гениальные идеи, обращайся. Пятое окошко, с двенадцати до часу по будним дням. – Макар, утратив интерес к разговору, отвернулся лицом к стене.
Если бы Симонцев не был абсолютно уверен, что Илюшин при желании выбьет из него душу, а Гена поспособствует, он набросился бы на него с кулаками.
— Я хотя бы что-то предлагаю! – звенящим голосом бросил он.
— Ты не предлагаешь, ты фантазируешь, – мгновенно отозвался Макар. – Воин, блин. С ложкой против бетона.
Саня глубоко вдохнул.
— Я хотя бы воин, – холодно сообщил он. – А вы – ссыкло.
— Чо ты сказал?!
— Тише, Геныч, тише.. – Макар повернулся и легко спрыгнул с кровати. Покрутил головой, словно разминаясь перед дракой, и мгновенно оказался возле Симонцева.
Сане стоило большого труда не отступить, видя этот полный холодной ярости взгляд. Он сжал кулаки и тоже шагнул вперед. Теперь они стояли нос к носу, оба злые, готовые к драке.
— Значит, мы ссыкло? – спросил Макар.
— А кто еще? Ссыкло и есть.
Кулак прилетел ему в скулу. Удар был несильным, но Симонцева отбросило назад. Он бессмысленно махнул в ответ рукой. Макар без труда уклонился и выпрямился.
— Ссыкло! – процедил Саня. – Трусы собачьи. Сидите тут, ни фига не делаете.
Второй удар рассек ему губу. У Симонцева осталось впечатление, что Илюшин мог бы сломать ему нос, но по какой-то причине не стал.
Он слизнул кровь и сплюнул в угол. Так делали старшие мальчишки, и в этом был шик. Но его собственный плевок едва не повис на штанах.
Гена без особого интереса поглядывал на них.
— Вводится новое правило, – растягивая слова, сказал Макар. – Ты начинаешь следить за базаром. А то вони от тебя много, а реальной пользы – с гулькину писю.
Симонцев подумал, не броситься ли на него, но им внезапно овладела апатия. Неистовое возбуждение схлынуло, и стало наплевать и на кровь, и на то, что ему дважды врезали. Он отвернулся и, шаркая, ушел на свою койку. Если бы Гена накрыл его подушкой и принялся душить, Саня даже не стал бы сопротивляться. Его тошнило от происходящего.
Кровать просела, и он услышал голос Илюшина: