Страница 17 из 125
Первого Симонцева колотило от ужаса. Его обманом затащили в чужой безумный мир. Он не должен здесь находиться. Это просто невозможно, понимаете вы или нет? Приняв это решение, Симонцев номер один, подвывая от страха, закрыл глаза руками и закричал, что больше он в этом участвовать не станет. Ему всего тринадцать, он не обязан играть со взрослыми психами, отстаньте от меня все, ОТСТАНЬТЕ! НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ!
Второй Симонцев замер, обдумывая стратегию. Чутье подсказывало, что единственный способ выжить здесь – это принять все происходящее за норму. Здесь живут вот так. Значит, и ему придется. «Прикинься, что ты такой же, как они. Соображай быстро. Не удивляйся. Не ной».
И поскольку Симонцев номер один так и сидел зажмурившись, Симонцев номер два перехватил управление.
Он посмотрел на Макара. Илюшин ловил каждое движение Чумы. Тот вцепился руками в волосы, покачался и снова уставился на них. Глаза у него покраснели и слезились.
— Море волнуется ра-аз, – угрожающим шепотом начал он, – море волнуется два, море волнуется три..
Саня понимал, что теперь его очередь отвечать, но вид катающегося по полу Генки выбил из него остатки идей.
— Четыре, пять, шесть, семь, восемь, десять, – быстро сказал Макар.
В следующее мгновение он тоже свалился на пол, подвывая от боли.
Саня вскочил и попятился.
— Сядь! – не терпящим возражений тоном приказал Чума. – Сядь!
— Сядь на место! – прошипел Илюшин. – Хуже будет, осел!
— Море волнуется раз, море волнуется два, – забормотал Чума, когда мальчик послушался, – море волнуется три..
— Треугольник, – сказал Симонцев и непроизвольно вжал голову в плечи.
— Треугольник? – озадаченно переспросил Чума.
— Фигура такая. Треугольник. Морская. Морская фигура.
Он почти поверил в то, что все получилось. И даже когда Чума замахнулся, это выглядело как попытка напугать его, всего лишь напугать..
А затем снизу прыгнул грязный ковер, и Симонцев ударился об него лицом.
Ему приходилось дважды участвовать в дворовых драках, а еще однажды его не взяла анестезия в кресле стоматолога. Саня был уверен, что знает, что такое боль. Но ощущения, которые он испытал сейчас, не шли ни в какое сравнение с прежними. Он даже не почувствовал облегчения, когда за Чумой захлопнулась дверь.
* * *
— Если он что-то вбил в башку, само оно у него не вылетит, – сказал Макар.
Все трое сидели, прижимая к голове комья туалетной бумаги, намоченной холодной водой. Со стороны они напоминали трех обезьянок. Обезьянки стояли у бабушки на комоде. Саня знал, что это буддийские символы, они означают «не вижу дурного», «не говорю дурного», «не слышу дурного». Ему были известны даже имена обезьянок.
— Кикадзару, Ивадзару, Мидзару, – пробормотал он.
— Ты чего там, колдуешь?
Гена заинтересованно уставился на него. Только теперь Симонцев заметил, что синий кабан на его плече превратился в грязное пятно.
— Ой, татуировка твоя.. Что это с ней?
Макар с Геной покатились со смеху.
— Аха-ха! Ты думал, реально наколка?.. – задыхался Макар. – Да я ее ручкой нарисовал! А круто было бы.. Сидим тут, как зэки.. купола с крестами бьем..
Он вытер слезы и похлопал Саню по спине:
— Это мы от скуки изгалялись. Тебе тоже нарисую, если захочешь.
— У тебя ручка есть?
— И ручка, и карандаш. Утром выдают, вечером отбирают. Кабан бдит.
Симонцев покрутил это известие в голове. Ручка, карандаш.. Можно попробовать подать сигнал наружу..
— Записку хочешь написать? – проницательно спросил Макар. – А я давно предлагаю снять с Геннадия кусок кожи, как индейцы делали.
— Я те сниму!
— Свернем в трубочку и отправим с почтовым голубем на материк! – не унимался Макар.
Саня фыркнул. Резь в ухе наконец-то прекратилась, и он познал расслабленное счастье человека, у которого ничего не болит. Спустя несколько секунд все трое уже хохотали.
— Чуме дать конвертик.. – сквозь смех выдавил Симонцев. – Пусть отнесет на почту..
— Ха-ха-ха!
— Не, лучше сразу в милицию..
— Хорош ржать, кони, – урезонил Макар. – Чума вернется, и чем мы его порадуем? Не слышу ответа!
Гена сострил:
— Ты глухой на одно ухо, вот и не слышишь.
— Будем глухие на оба, если не отгадаем.
Саня поразмыслил и спросил:
— А раньше загадки были?
— Само собой. Любимое его развлечение. Но попроще.
— Какие?
— Ген, последнюю помнишь?
— «Дети любят молодца, а колотят без конца», – заунывно продекламировал Гена.
— А, точно! Ну, это просто. Сам допетришь?
Симонцев понимал, что настоящая отгадка – «мяч» – не подходит. Но больше в голову ничего не приходило.
— Мозгами-то пошевели!
— Чума! – осенило Саню. – Это сам Чума!
— Молодец, делаешь успехи!
Он даже покраснел от похвалы.
— А до нее?
— «Белая пушинка на руку упала и пропала».
— Снег, – не раздумывая выпалил Саня, и Илюшин изобразил, словно в замедленной съемке, удар ему в челюсть.
— Ты-дыщ! – сказал он. – Все, ты выбыл.
Оказалось, что правильный ответ – перья из подушки. Когда-то на глазах Чумы разодрали подушку, и разлетевшиеся перья осели в его памяти.
Макар и Гена стали вспоминать, как они вышли на правильный ответ, и под их болтовню Саня незаметно задремал.
Разбудил его Чума.
— У-у-ужин. Надо готовиться.
Под «готовиться» подразумевалось накрыть на стол, разложить по местам вещи, которые Чума успел разбросать, расправить дорожки, сварить картошку, почищенную утром..
Однако Симонцев начал смотреть на домашний труд иначе. По сравнению с загадочками все, что он делал, было легко и даже приятно. «Все приятно, пока не бьют», – сформулировал он.
Утром он был поглощен страхом, своими переживаниями, новизной всего, что его заставляли делать.. Теперь он куда внимательнее приглядывался к Чуме. Симонцев очень удивился бы, если б ему сказали, что путь, на который Гена и Макар потратили немало дней, сам он прошел за несколько часов.
Чума следовал за ним, как хозяин за пуделем. Раздавал указания. Хихикал, отзывался на неслышимые голоса. Бормотал себе под нос. Саня прислушался.
— Шел, нашел, ушел, зашел, – бурчал Чума. – Картошка-ложка-понарошку. Ложка-понарошку! – Он захихикал. – Ложка-морковка. Ложка-кошка.. Кошка-свекровка.